Все понимали, что новая метла по-новому метёт. Но, как говорится, поживём – увидим.
Лейтенант, пройдя по этажу, поглядев, как люди спокойно и деловито поправляли кирпичи амбразур, осматривали оружие или с легкой улыбкой говорили о чем-то своем, может, более важном, чем то, что он может им сказать, шел и улыбался. И ему улыбались в ответ. Улыбались, потому что здесь все равны. И пули, и осколки не выбирают, лейтенант ты или красноармеец, а косят всех без разбору.
А Григорий вдруг сказал:
– Пойдёмте, нечего тут глаза мозолить.
И пропустив лейтенанта вперёд, стал спускаться за ним в подвал. Лейтенант оглянулся на Григория и, позавидовав, подумал, что не нужно тому гнуться перед начальством, доказывая свою важность и незаменимость. Ведь не дадут, хоть обстарайся, Григорию звезду на погоны. Он живёт войной и думает только об одном, как немцу насолить и людей сохранить. Правильно думает. А если разобраться, на войне все равны, и главное – действовать по уму. А пулемёты грудью закрывают от безысходности или от чужого верхнего головотяпства, когда верхнее начальство, выпучив глаза, брызгая слюной вперемешку с матом, только и может кричать:
– Вперёд! Вперёд, я кому приказал.
Так можно воевать, за напрасно убитых не спросят, а они тем более не спросят, а самые верхние спросят только за результат. А что наступление плохо подготовлено и огневые точки не то что не подавлены, а даже не разведаны, никому нет дела. Вот и чихвостят немцы наступающих. И если не случилось того, что планировалось, то ищут причину, чтобы доложить правильно, и рапортуют, не сознавая своей вины в неудаче:
– Артиллерии мало, пехота плохая.
И говорят так, словно всё вокруг плохо, и даже он, такой выдающийся, ничего не смог с этим поделать, а будь кто другой на его месте, сделал бы ещё хуже. Верит ли он сам, что говорит, или, как говорится, на войне врут больше, чем на охоте.
Немцы пошли в атаку. Нет, они не шли в полный рост, не перебегали согнувшись, а ползли, постреливая в сторону дома.
Вот один подскочил, сделал три шага вперёд, видно, ему надоело ползти. Остановился, уронил карабин и боком-боком пошел в сторону, упал грудью на валявшиеся кирпичи, дёрнулась нога – и всё.
Это был первый бой лейтенанта, он перебегал от одного к другому, словно его присутствие могло помочь людям, которые и без него знали, что делать, но он считал, что должен находиться в центре всех событий. А события шли своим чередом, его суета только отвлекала и раздражала людей, так как шел бой, и отвлекаться на начальство некогда и незачем. От него отмахивались или просто не замечали.
И лейтенанту показалось, что он лишний, и это расстроило его, и он, до этого согнувшись, подходил к людям, распрямился, а этого не следовало делать, потому что пули, свистевшие над головой, вдруг вонзились в него.
Иван оглянулся и крикнул:
– Ложись!
Но было уже поздно. Лейтенант зашатался, как будто земля качнулась под ним, и упал на спину.
Из его груди фонтанчиком била кровь, он хрипел, словно пытаясь что-то сказать. Подбежала Рая, села рядом и, держа его голову на коленях, рвала зубами обёртку индивидуального пакета. И не расстёгивая ему гимнастёрку, бинтами придавила фонтанчики. Он часто-часто заморгал, словно пыль попала ему в глаза, и сказал тихо-тихо:
– Мама.
И, продолжая смотреть вверх, перестал дышать. Рае вдруг стало страшно. Она, обняв его голову, заплакала, гладила его непослушные волосы, словно хотела, чтобы ему было чуть-чуть легче.
Немцы отползли, и ничего не напоминало о бое, только распластавшиеся недвижимые тела на улице.
Сталинград, как голодное чудовище, пожирал и пожирал людей и никак не мог насытиться. Не то что батальоны, полки и дивизии могли бесследно исчезнуть в его глотке за несколько суток. Из нижних штабов в верхние и с той, и с другой стороны требовали, просили, выпрашивали одно – людей. Всем штабам и с нашей, и с немецкой стороны, казалось, что чем больше людей, тем ближе победа.
Но человек с винтовкой, карабином или автоматом ещё не солдат. Ему еще только предстояло им стать, если выживет. А пули и осколки только и рыщут, чтобы вонзиться в мягкую трепещущую плоть. Мгновение – и нет человека, ещё мгновение – и ещё один, а за ними следующий.
Он даже не успел рассказать, кто он, откуда, кем работал до войны, есть ли у него семья и сколько в ней душ, а его уже нет.
А штабы опять за своё – людей, людей, словно не умели, не хотели, не могли воевать по-другому, да и как по-другому, никто не знал.
Лейтенанта на руках несли во двор. Сзади шла плачущая Рая с его шапкой в руке.
Могилу рыть не надо. Воронок хватает. Опустили лейтенанта. Иван взял у Раи шапку и положил лейтенанту на лицо. Ему не хотелось смотреть, как земля маленькими комочками падала, укрывая его. И вот уже небольшой холмик поднялся и всё.
Рае казалось, что это происходит не с ней, а с кем-то ещё, а она смотрит на происходящее со стороны, как в кино.
