– А я за кого немцам головы дырявлю? Или, думаешь, мне её не жаль, или Григорию, или всем остальным? Одного-двух завалить – не дело, десять, двадцать – другой коленкор.
Старшина закивал, согласившись с ними, а потом, хлопнув себя по коленям, сказал:
– А пошли втроём. Мы им крови попортим. Мало не покажется.
– Тут покумекать надо, – произнёс Иван.
– Правильно, такие дела с кондачка не делают, – заключил Григорий.
А старшина прилёг и заснул. Во сне он скрежетал зубами и что-то бурчал. Разбудили, поел и опять заснул.
Утром пришел кот, долго ходил вокруг печки принюхиваясь. Старшина взял его на руки, поднял над головой, опустил и, прижав к себе, сказал ему:
– Нет теперь твоей Раюшки…
И, уткнувшись в кота лицом, заплакал, потом закачал кота, как ребёнка, и сказал ему:
– Ничего, ничего, Васька, мы ещё повоюем. Они нас попомнят. Если живы останутся.
Потом достал из Раиного котелка кусочек мяса, положил на пол перед котом и, поглаживая того по спине, сказал:
– Ешь, Васька, поправляйся. А к немцам больше не ходи, шкуру спущу.
Встал, погрозил пальцем и строго произнёс:
– Смотри у меня.
Неизвестно, понял кот старшину, только, расправившись с мясом, сел у печки и задремал.
Ночью встали и пошли. Пошли втроём. Леонида решили не брать, пусть отдыхает, успеет ещё, навоюется. Переползли улицу и прижались к стене дома. Было тихо, только сапоги часовых цокали подковками по бетонному полу. Занырнули в дом и осторожно, согласовывая свои шаги с шагами часовых, вышли в коридор. Немец хрюкнул, как поросёнок, когда старшина, зажав ему рот, два раза, что есть силы, вонзил в шею штык карабина. Второй часовой, удивлённый, что его напарник разлёгся поперёк коридора, склонился и так склонившийся, не успев распрямиться, упал. Иван влетел в комнату.
Немец смотрел на него взглядом человека, приговорённого к смерти, Иван выстрелил, и тот, прижимая левую руку к груди, словно хотел остановить вытекающую кровь, качнулся, отодвигая другую руку от себя, словно искал точку опоры, и рухнул на бетонный пол. Каска, соскочившая с его головы, звякнула и замолчала.
Немцы заполошились, закричали и затопали вверх по лестнице. Иван схватил старшину за шкирку и со словами: «Побьют, как скотину на базаре» – толкнул к оконному проёму.
Тихо спустились на землю и отползли в свой подвал. И вовремя. Немецкий пулемёт застучал, и пули, цокая в стены, звенели не переставая.
– Теперь до утра не угомонятся, – решил Григорий, проверил часовых, вернулся в подвал и завалился спать.
Штабные, встревоженные не столько разрывами снарядов, сколько близкой автоматной стрельбой, всполошились, засуетились, забегали и набросали на телегу бумаги. Митрофаныч, глядя на их суету, подумал:
– Куда тыловик без бумажки. Без бумажки война не война.
А сверху всё, что могло пригодиться в другом месте: телефоны, керосиновые лампы, табуретки. Сзади притулили пулемёт и тронулись. Комполка вскочил на осёдланную лошадь. И со словами «Я в дивизию» ускакал.
На растянувшуюся штабную колонну неожиданно наскочили немцы. Все бросились в придорожную канаву и залегли. Ездовой Митрофан Степанович, на ходу спрыгнув с телеги, хлестанул лошадь, чтоб убежала и чтоб её часом не поранили. Встал посреди дороги, быстро передернул затвор и стал стрелять в появившихся ниоткуда немцев. Стрелял не целясь, просто прижимал приклад к плечу и нажимал на курок. Ему бы залечь, но он стоял и стрелял, словно страха не знал.
И вслед за ним запукали наганы штабных. Немцы приникли к земле, и их винтовки отплёвывались свинцом. Пуля вонзилась в Степаныча, вызвав нестерпимую боль, он покачнулся, шагнул вперёд, уронил винтовку и упал рядом с ней.
Несколько брошенных в сторону немцев гранат мгновенно выветрили из них боевой дух. Оставив двух убитых и пяток раненых, они стали отползать.
Все лежали и ждали, думая, ушли немцы или затаились. Осмелевший штабист с опаской, держа наган наизготовку, перешёл дорогу и подошел к раненым немцам. Посмотрел на них и спросил:
– Что, немчура, допрыгались?
Они что-то жалобно залопотали по-своему, он не понял, а целясь в голову, отворачивался и стрелял. Последний немец плакал и, закрывая лицо ладонями, кричал:
– Найн! Найн!
Щёлкнул выстрел, он дёрнулся и замолчал.
– Что ж ты творишь? – возмутился подошедший Александр Николаевич.
– А тебе что, немцев жалко? – огрызнулся штабист. Сунул наган в кобуру и, повернувшись, пошёл, как ни в чем не бывало. Хотел Николаевич ему сказать: «Потом хвастать будешь, что пятерых укокошил», – но не сказал. Посмотрел на убитых немцев: молодые совсем ребята Он не чувствовал к ним ненависти. Ему было их жаль.
Своего друга нашел на краю дороги. Митрофан Степанович был ранен в живот, скорчившись от боли, лежал на боку, широко открывал рот, втягивая в себя воздух, словно крепко сидевшая в нем жизнь не хотела уходить из израненного тела. Глаза были закрыты.
– Митрофан Степанович, – позвал он его, трогая за плечо.
Тот приоткрыл глаза, узнал друга и прошептал:
– Оставь меня, Александр Николаевич.
– Да ты что? Как можно. Дай-ка я тебя перевяжу.
– И меня не спасёшь, и сам погибнешь.
– Мы еще повоюем.
