После этих слов его голова склоняется на бок. Он спит. Грязное, покрытое щетиной лицо непроницаемо.
Вилли ворочается с боку на бок, вытаскивая из-под себя кирпичные осколки, мешающие хорошо улечься. Теперь можно, подложив под голову кирпич вместо подушки, растянувшись, лежать. Понимает, что надо спать, но сон не идёт.
Сталинград, Волга – эти два слова будут преследовать ужасом всю жизнь оставшихся в живых.
Только через неделю после переброски в город новых пехотных дивизий удалось возобновить наступление. Но чем больше людей, тем чаще они гибнут. Проходит неделя, и дивизии опять сжимаются, как шагреневая кожа. Где взять людей? Где?
Выскребают людей из обозов, штабов, комендантских взводов и охраны, наполняют ими поредевшие роты.
Проходит ещё неделя, и это пополнение превращается в пыль. Людей нет и больше не будет, а наступать приходится. Приказ никто не отменял.
Нестерпимая, постоянная усталость, замешанная на страхе, превратила всех в истуканов. Все забыли, когда были сытыми и когда последний раз высыпались.
Все, кто ближе всего к русским, едва таскают ноги. А что будет завтра и будет ли у многих завтра? Случится так, что завтра не будет.
Паулюс сказал с горечью, обращаясь к своему адъютанту:
– Нас не в чем упрекнуть. Мы сделали всё, что было в наших силах.
Ему никто не возразил. Он ещё не понял, почему, почему не получается взять этот город. Что мешает? Он размышлял и не находил ответа.
А самолёты всё бомбили и бомбили город. Казалось, не осталось ничего, что можно бомбить, а они продолжали прилетать. И бомбы сыпались из бомбардировщиков, как горох из стручка, и земля вздыбливалась вверх, а стены высоких домов, брызгая кирпичными осколками, оседали в пыльные облака, перегораживая улицы.
Фюрер приказал стереть Сталинград с лица земли, и все старались быстрее выполнить приказание и доложить.
Та армия, которая дошла до Москвы, которая должна была захватить Россию, погибла зимой сорок первого. Мы лишь её слабая тень. А Сталинград, как русский бог, требует каждый день новых и новых жертв. И мы платим кровавую цену – за дом, за подъезд, за перекрёсток, и с каждым днём цена всё дороже. Солдаты – просто разменная монета. Хватит ли нас, чтоб, заплатив последним солдатом, дойти до Волги.
«Может, я и буду последним, кто увидит Волгу и умрёт», – думал Вилли, глядя на нависшее над ним серое небо.
Когда мы копали окоп посреди города, мы думали, что это ненадолго. День, два – и мы пойдём вперёд. Но прошёл месяц, а мы топтались на месте. И к тому же перед нами поселился снайпер, пять человек убиты в один день. Это страшно, когда у всех продырявлена голова. Кто будет следующим – я, Хельмут, Надь или кто-нибудь из молодых? Судьба несправедлива к ним. Ещё не были ни в одной переделке, а уже троих нет и двух наших стариков.
Сначала в грохоте никто не услышал их вскрика, а когда заметили, они уже лежали на дне окопа в грязи.
Никто не выразил сожаления, никто не вытер испачканные грязью лица. Их подняли, положили на бруствер, так убирают с дороги всё, что мешает двигаться. До ночи они будут лежать, а ночью их оттащат в воронку. Она почти полная.
По окопу стали ходить, согнувшись в три погибели. Взводный если и вылезает из своей норы, то пожрать и по нужде. Нас осталось, из тех первых, считанные единицы. И мы давно должны были умереть, но почему-то живы. Может, бог решил сохранить нам жизни, что б было кому рассказать про этот ад.
Только иногда было слышно, как случайные пули глухо ударяют в их тела. Им все равно, сколько в них попало пуль – одна, десять, сто.
За проклятый дом мы бьёмся целый месяц и потеряли больше людей, чем за какой-нибудь город во Франции или Польше. Сколько городов падало к нашим ногам, а тут единственный город для армии и единственный дом для нас.
Мы привыкли побеждать. Нам нужна победа. Фюрер ждёт от нас победы, мы не должны его подвести. Фюрер – наше всё. Если кто и виноват в наших страданиях, все, но только не фюрер. Он такой же, как и мы, он один из нас. Все повторяют, как молитву:
– Кто, кроме него.
Паулюс нравился нам, все верили в него и говорили друг другу:
– Он приведёт нас к победе. Фюрер выбрал его. Он верит Паулюсу.
В течение лета становилось все более и более очевидно, что что-то идёт не так, как должно быть. И никто теперь не знает, как должно быть. Просто все сошли с ума и делают вид, что делают всё правильно.
Никто еще не задумывался, что будет с нами, если останемся живы. А таких счастливчиков с каждым днём всё меньше и меньше.
Мы верим фюреру. Он не оставит нас, он помнит о нас, он думает о нас. Все верят, без веры нельзя жить. В кого все превратятся, когда перестанут верить.
Вилли писал отцу:
«Специального сообщения о том, что Сталинград наш, тебе еще долго придется ждать. Русские не сдаются, они, как безумные, сражаются до последнего человека».
Ему захотелось, чтобы отец, наконец, прозрел, чтобы увидел то, что должен увидеть и узнать правду от собственного сына, который не будет врать, потому что кровь товарищей не даёт лгать.
