Прошел и сел за стол, прислонив костыли к столу.
– Я сейчас, – сказала она и исчезла за дверью.
Вернулась, поставила на стол довоенную водку, свежие огурцы и хлеб. Сбегала на кухню, принесла две стопки и соль.
Он налил себе и ей. Она только пригубила и, извиняясь, сказала:
– Нельзя, скоро раненых привезут. Оформлять надо.
С этим и ушла. Жизнь обрела новый смысл. Казалось, чего человеку надо, живи себе, жди сына, зачем тебе одноногий хомут. Но она по-девичьи радовалась вернувшемуся прошлому вместе с человеком, которого любила.
Он, оставшись один, наливал и, стукнув стаканом о бутылку, говорил:
– Будь здоров, Иван Евсеевич.
Выдохнув, залпом выпивал. Сколько он так выпил, не помнил. Сначала поддерживал отяжелевшую голову рукой, а потом положил голову на стол и заснул.
Проснулся от того, что кто-то тормошил его. Сначала он хотел подняться, забыв, что вместо второй ноги культя. А когда грохнулся на стул, стукнул кулаком по столу и крикнул:
– Стоять.
Она. Это была она, сказала ласково:
– Паш, это я.
Он вдруг осознал все, потянулся за костылями, но они, едва прикоснулся к ним, скользнув по краю стола, упали на пол. Она быстро подняла и подала ему. Он вырвал и, прижимая к себе костыли, сказал:
– Я сам.
Она хотела прижаться к нему, успокоить, уложить в постель, а самой лечь на диване. Он, снизу вверх глядя на неё, сказал:
– Уйду я. Скоро уйду.
Первым её порывом было желание возразить, сказать:
– Ну куда ты уйдёшь на костылях? Куда?
Но решила не спорить, а сказала примиряюще:
– Ляг, поспи. Утро вечера мудренее.
Он согласно кивнул головой и попытался встать, но с первого раза не получилось. Разозлившись, стучал костылями по полу, злясь на своё бессилие. С третьего раза удалось, подошёл и упал на койку. Подняла и поставила рядом с кроватью упавшие костыли и сказала извиняясь:
– Раненых привезли, пора мне.
Он взорвался:
– А я что, не раненый?
Не желая спорить и ещё сильнее раздражать его, сказала тихо:
– Мне надо принять.
Он махнул. Хотела ещё что-то сказать, а он спал. Тихо, стараясь не шуметь, ушла.
По дороге думала, что война что-то сломала в нём. В ёе прошлом он не был таким. Сможет ли она переломить его, сделать таким, каким он был, когда они жили вместе. Решила, что сможет, и вошла в госпиталь. Суета подхватила, понесла и забыла она про мужа. Бумаги, бумаги, раненые, раненые…
Радовался ли он новому назначению, наверное, радовался. Есть армия, и есть цель – Сталинград. Он думал, что, пока Сталинград не возьмёт, его подчинённые, золотопогонные вояки, осыпанные наградами, будут смотреть на него свысока и небрежно подавать руку, как человеку второго сорта, при этом ехидно думая: «Мы боевые генералы, а ты, хоть и наш командир, – штабист, бумажная душа, и куда тебе до нас».
А когда Сталинград падёт и все, от мала до велика, и они в том числе, бросятся поздравлять, заискивающе глядя ему в глаза, будут первыми тянуть руку, как бы давая понять, что он такой же, как они, а может, даже и выше. И тогда в занятом городе они примут его в свои ряды, как бы говоря:
– Да, он наш до мозга костей.
Но до цели надо добраться, и не просто добраться, а преодолеть сопротивление русских. Их дивизии не бегут, а ожесточённо обороняясь, отступают, не давая себя окружить. Где, где пленные? Их нет или почти нет.
Цель простая – разбить дивизии русских между Волгой и Доном и спокойно войти в Сталинград. Хорошо, что Волгу не надо преодолевать. Хорошо, что хоть такой приказ не придумал кто-нибудь из высоких штабных умников. Им в Берлине всё кажется, легко и преодолимо. Конечно, сидя над картой, рисуя синие стрелы, обозначающие направление ударов, всё проще простого.
Но оборону русских приходится прогрызать. А это потери. И чем их восполнить? Ранеными, которые возвращаются после госпиталей, роты и батальоны не наполнишь. Вот и приходится посылать в бой всё меньше и меньше людей. Сколько ещё придётся потерять солдат в междуречье? А ещё и на город нужны силы.
Половину июля и почти весь август нескончаемые бои. Одно порадовало, что танкисты прорвались к Волге. А сколько танков при этом потеряно! Стоил ли сиюминутный успех таких потерь?
А в Берлине эйфория: ещё бы, вермахт на берегу Волги. Всё, русским конец. Но здесь, здесь на месте выглядит не всё так радужно, как в столице. Растянутый левый фланг, в который могут ударить русские. И они обязательно ударят. Ну не дураки же они совсем. Левый фланг беспокоил, не давал покоя ни днём ни ночью. Особенно ночью.
Знают ли в верхнем штабе, что половина состава дивизий или в госпиталях, или навечно упокоилась в этой земле. А свежее пополнение уже не обладает духом успеха начала войны, их боевой опыт пока нулевой. Солдатами им ещё предстоит стать, если останутся живы. Молодые солдаты гибнут чаще. А «старички» дивизии не лезут под пули сломя голову. Они давно поняли, что сделаны не из железа.
Самые лихие, самые отчаянные бойцы, где они? Где? Не их ли кровью полит славный боевой путь дивизий?
