Геринг не выполнил своего обещания снабжать армию по воздуху. Нет, самолёты прилетали, но не столько, сколько нужно. Он просил, требовал, умолял. Но в Берлине оставались глухи к его словам. Ничего не менялось. Нет, в штабе всего хватало. И зачем нужен штаб и он во главе, просто лишние люди, которых нужно хорошо кормить. Обещанную дневную норму так ни разу и не выполнили. Самолётов не хватало. А значит, и продуктов. Армия голодала.
Он понимал, что его солдаты не отступают по одной причине: если они уйдут из своих блиндажей, то просто замёрзнут.
Манштейн отступил, и последняя надежда рухнула.
В подвале универмага, последнем пристанище, можно находиться сколь угодно. Пока русские не придут и не возьмут в плен.
Шмит ещё бегал и суетился так, как будто что-нибудь можно исправить. Он сидел и ждал, когда всё кончится. Он слишком устал.
Было в нём что-то независимое. И даже когда докладывал командиру полка, не было в его голосе трепета. Докладывал так, словно перед ним не старший по званию, а равный ему. Наверное, поэтому и ходил в капитанах и командовал батальоном, в то время как сверстники давно майоры и при штабах не угробляются, как он на передовой.
Он всегда говорил себе: «Выслушай командира, скажи “Есть!”, но сделай по-своему. Среди верхних командиров попадаются сверхредкие идиоты. Такой только и знает приказывать. А как приказ выполнить, не его ума дело».
Солдат в атаку с одного и того же места пять раз послать – ему раз плюнуть. То, что немцы приготовились и его солдат, как мух, перебьют, он квадратной башкой понимать не хочет. Не он, не он – сверху приказали. Можно подумать, выше его дураков нет. А их и там полным-полно. А бездумно следовать дурацким приказам – значит погибнуть самому и солдат погубить.
Поэтому комбат, когда ему разъясняли задачу, только молчал, чем вызывал недоумение начальства, и отчего начальство всякий раз переспрашивало:
– Задача ясна?
– Так точно, – козырял батальонный, собираясь уходить.
Но начальство не успокаивалось, понимая, что надо ещё что-то сказать, и говорило:
– Постой.
Как батальонного раздражали эти «постой и погоди». Так и хотелось сказать: «Пойдёмте в батальон, а ещё лучше, в роту или во взвод. Как пули начнут свистеть, сразу поймёте, что к чему».
Но батальонный молчал. А начальство, набрав побольше воздуха, спрашивало:
– Всё понятно?
И опять козырнув и выдавив из себя: «Так точно», – батальонный быстрее выбегал на свежий воздух, чтобы скорее оказаться у себя. И там, на месте, по-человечески вместе с ротными покумекать над приказом, как его лучше исполнить, и не с кондачка, как приказано, а по уму. Одно дело на бумаге человека на смерть послать, другое – показать на немецкую траншею и сказать, обращаясь ко всем, так легче говорить:
– Будем немца выкуривать.
И уже конкретно: ваша рота бьёт с фланга, вы – с центра и так всё по порядку. Когда боец знает что делать, ему подсказывать не надо – сам разберётся.
А когда одна рота прикрывает, другая наступает, тут прикрывающие стараются вовсю, чтобы после боя им претензии не предъявили.
– Плохо отработали, не зажали немца в клещи, из-за вас, сколько народа поранило и убило.
А тем совестно, уж как старались, ан немец тоже не лыком шит. Чуть где пулемёт по ним застучал, первое дело – придавить и пулемёт, и расчёт.
Но это все завтра, а сегодня комбат от комполка вышел, только собрался уйти, но при всяком большом и небольшом штабе всегда найдётся ретивый человечишко – суетится, шумит, доказывает. Думается, он о ратном деле радеет, ан нет, он о бумагах, об отчётности, голову готов положить, чтобы всё было чики-чики.
Его бы на передовую под пули, чтоб он головой-то хоть чуть охолонул, там бы понял, что к чему. Может, тогда и служил бы спокойнее и людей на передовой не донимал разными бумажками. Не въедался бы со своей отчётностью в самую печёнку.
Может, он и суетится оттого, что боится, что пошлют его, грешного, в атаку роту поднимать. А там за спины не спрячешься, там впереди надо бежать. Там грязь, кровь и смерть, и пули свистят, вроде как шмели, только жалят насмерть.
А здесь при штабе покой и тишина. Если и погромыхивает, то далеко-далеко. Так что жить можно. Вот и сейчас, когда комбат проходил мимо него, тот, приподнявшись с табурета, сказал ласково:
– Постой.
И хотелось комбату сказать этому человечишке: «Тебе то, что неймётся, “вошь штабная”?»
Но только махнул рукой и поспешил к своим. Так бы и ушел, но тот не унимался:
– Нам нужен «язык».
Комбат разгорячился, развернулся, навис сверху и с упреком сказал:
– Если ты немца в глаза не видел, так я тебе приведу.
Тот съёжился, как мокрая курица, глазами захлопал, руками замахал и сказал:
– Штаб требует.
Хотел комбат сказать: «Раз штаб требует, пусть сам и ищет», – но сказал другое:
– А давай ко мне ротным, а то сам знаешь – Иванов убит, Твердохлебов не сильно, но ранен.
И этот подскочивший человечишка вдруг скукожился и, показывая на стол, заваленный бумагами, сказал через силу:
– Да у меня дел…
Батальонный хотел ему что-то сказать, но отмахнулся от него, сказал только:
– Работай…
И ушел.
