Август кончился, успеть бы до зимы. Она не за горами. Нет, о зиме думать не хотелось. Потери, потери. Бог с ними, с потерями, самое неприятное, что русские не разбиты, не раздавлены, а продолжают организованно отступать. Это в Берлине думают, что русские разбиты, раздавлены, а здесь они огрызаются. И не только огрызаются, они остервенело воюют, цепляясь за каждый клочок земли.
Может, сентябрь принесёт удачу. Нужно торопить командиров дивизий. Пусть скорее раздавят этих русских. Пусть первыми напьются воды из Волги. Пусть даже лично вручат Гитлеру бутылку с мутной волжской водой.
Ведь с него требуют взять город. Каждый день звонят и спрашивают:
– Когда возьмёте Сталинград? Когда Сталинград будет наш?
Из Берлина всё кажется легко, а здесь тысячи мелочей. Вроде и сил достаточно, и умения не занимать, а не получается. Как говорится, видит око, да зуб неймёт.
Что им, берлинцам, ответить? Стоял бы город в чистом поле, давно бы окружил и взял вместе с потрохами. А тут, с какой стороны ни подступись, везде Волга.
Надо как-то по-другому. Но как, никто не знал. Вот и воевали по старинке, как всегда. Шли напролом, а по-другому не получалось. И танки, и люди гибли нещадно. Если так будет продолжаться, то скоро некем будет командовать. Некого посылать в атаку. И опять просить:
– Пришлите пополнение. Пришлите, пришлите, пришлите…
И Паулюсу и всем казалось: ещё парочка дивизий – и город падёт.
А в Берлине не хотели и не хотят понимать происходящего. Им результат подавай. А, поди, добудь этот самый результат. Сколько наступление на Сталинград стоило крови и сколько еще придётся пролить, одному богу известно.
От станицы Голубинской до Сталинграда километров пятьсот. Они пройдены, нет, они пролиты кровью. До Волги осталось километров пять – и всё. Но между армией и Волгой – город, вытянувшийся вдоль реки. И всем казалось, что совсем немного усилий – и победа близка. Надо только пройти по улицам, спуститься к реке и на берегу праздновать победу.
Он не помнил тот момент, когда, подписывая приказ о наступлении, уже не думал о солдатах. Они превратились для него в номера дивизий, в номера батальонов. И в этих номерах исчезли люди, словно они не из крови и плоти, а превратились в бездушные воюющие номера. И на карте эти номера упёрлись в город и пробуксовывают, хотя те номера уже давно, по его расчётам, должны стоять на берегу.
Там, в Берлине, не представляли происходящего, они мыслили категориями сорок первого года. Издавали приказы, втыкали цветные булавки, отмечая постепенно изменения положения на фронте, и передвигали дивизии на бумаге.
Но теперь требовалась уже не карта области, не карта города и даже не карты улиц, а планы отдельных домов и квартир. И отчитываться надо было по-другому: сегодня после тяжёлого наступления захвачена квартира номер семь на втором этаже в доме шестнадцать.
Всё, что было на бумаге, ничего не стоило. В высоких штабах одно, на Сталинградских улицах всё по-другому.
Паулюс доложил и про курган, и про вокзал. И его тоже теребят каждый день:
– Курган держите?
Что ответить в Берлин? Только одно:
– Держим, держим.
А Берлин не унимается:
– А вокзал?
– Наш, наш вокзал.
А сколько солдат полегло за вокзал и Мамаев курган, в Берлине никого не интересует. Никого. Там уже пишут в газетах, Сталинград пал или вот-вот падёт. А в реальности дивизии, и без того измотанные, тают день ото дня, час от часу. Но в Берлине хотят только видеть и слышать то, что хотят. А хотят побед, только побед, и ничего кроме. И падёт ли Сталинград? И когда? Для Берлина он уже пал или почти пал.
Но сентябрь пролетел вместе с октябрём, и наступил ноябрь. А Сталинград ещё не взят, а скоро зима. И что будет зимой? Солдаты опять будут замерзать, как под Москвой.
9 ноября Адольф Гитлер произнес в мюнхенской пивной перед «старой гвардией» свою традиционную ежегодную речь:
– Я хотел добраться до Волги именно в определенном месте и в определенном городе. Это лишь дело случая, что данный город носит имя самого Сталина. Я хотел захватить этот район, и мы его захватили, хотя и остался еще небольшой его участок. Сейчас некоторые спрашивают: «Почему вы не действуете быстрее?» Потому что я не хочу иметь там второй Верден, а намерен сделать это с помощью небольших штурмовых отрядов. Время при этом не играет никакой роли.
Паулюс пальцами нервно барабанил по столу, думая про себя: «Понимает ли он, что говорит?!»
Гитлер закончил, пальцы замерли, но раздражение осталось. Как ни назови – штурмовая группа, взвод или рота, – нужны солдаты, а их нет. И сколько ещё должно погибнуть – десять тысяч, сто тысяч, чтобы там, в Берлине, поняли, что под Сталинградом что-то идёт не так.
Ноябрь… Уже в трёх местах вышли на берег Волги. А дальше? Всё замерло. Нет, война продолжалась. Но на карте ничего не менялось. Что вчера, что позавчера, что позапозавчера. Армия выдохлась, и сил наступать, с сентябрьским и октябрьским усилием, больше нет.
Девятнадцатого ноября русские ударили с севера, откуда он ждал.
