До дивизионного начальства не доносились ни взрывы, ни клёкот пулемётов, ни стук ружейных выстрелов. Но непрерывные доклады из полков что-то нарушили в их ровном течении мысли. Поэтому мысли о наступлении в их головах сменились мыслями об обороне, и, хотя приказ о наступлении никто не отменял, ждали, что будет дальше.
А при таком раскладе бойцы будут сохраннее. Этому комбат порадовался. И завтрак, хоть и с задержкой, прошёл спокойно.
Вот сидит и ест кашу в окопе солдат Охлопкин. И профессия у него не военная – бондарь. Кому на передовой нужны бочки. А вот убьют человека, и не будет в каком-нибудь селе на Брянщине или Орловщине бондаря. И в чём капусту квасить или огурцы солить? Можно и в ведро напихать, да разве сравнишь с дубовой бочкой. Как говорится, и близко не стояло.
Если солдат из Охлопкина так себе, то бондарь он первоклассный. И сколько таких людей, нужных в мирной жизни, не годящихся для войны, но оказавшихся на ней.
Пусть, пусть поживёт солдат Охлопкин. Пусть, если повезёт, вернётся к мирной жизни, к своему труду.
И от комбата, и от комполка, и от всех, кто выше и выше, зависит, будет ли жить Охлопкин или костьми ляжет, выполняя идиотский приказ о наступлении. Потому что с малым на большое не лезут, а то немцы как трахнут и расчихвостят дивизию в пух и прах.
О наступлении забыли, потому что немец пёр напролом, не жалея ни солдат, ни снарядных, ни бомбовых припасов.
И пожалел комбат, что придётся при отступлении бросить обжитой блиндажик. Немцам, чтоб их черти задавили, придётся оставить. Ведь сам помогал строить. Литр поставил интенданту, чтобы машину с брёвнами дал. Своих сколько сил положил, три наката, не хухры-мухры. Сделал бы и четвёртый, да материала в обрез. Дерном застелили так, что со ста шагов не поймёшь, блиндаж это или бугор. А то ведь немецкий лётчик, если углядит, стокиллограмовый гостинец кинет, не пожалеет, для русского ваньки ему ничего не жаль.
Хорошо если рядом упадёт, а если в крышу, никакое перекрытие не выдержит. Так и останешься лежать, и ни гроба, и ни могилы не надо.
Мина прошелестела над головой, комбат пригнулся и ругнул немцев, чтоб им ни дна ни покрышки.
Солдаты, выглянув из окопа, посмотрели, далеко ли упадёт мина. Надо понять, им ли она предназначалась или просто перелёт. Если им, то немцы прицел поправят, и будут долбить, пока не надоест. Но мины, пролетая над головами, уносились в сторону штаба полка. И комбат в сердцах даже позлорадствовал:
– Пусть теперь там понюхают пороху. Пусть хоть чуть-чуть встряхнёт штабную шелупень.
К телефону его позвал связист. Вызывал комполка, и, судя по голосу, не нравился ему миномётный обстрел. И он, в блиндаже согнувшись в три погибели, кричал в трубку:
– Что там у тебя? Немцы наступают?
Батальонный усмехнулся и сказал:
– Пока не наблюдаю.
Приложил трубку к груди, раздумывая, что сказать. Опять приложил к уху и сказал:
– Может, на Михеича навалились. Отсюда не видать.
– Пошли кого-нибудь, а то с ним связи нет. И сразу звони.
Голос комполка был другой, словно подменили человека на другом конце провода. Батальонный положил трубку и, глядя на связиста, понимая, что посылает человека туда, откуда тот может и не вернуться, сказал:
– Мишка, смотайся к Михеичу. Узнай, что там, и обратно. И голову-то побереги, на рожон не лезь. Живой возвращайся. Слышишь, живой.
Мишка умчался, а батальонный взял папиросу, долго чиркал не хотевшей загораться спичкой. Наконец, затянулся и задумался.
Мишка вернулся быстро, батальонный и докурить не успел. Хотел спросить: «Ну что там?»
Папироса, прилипшая к пересохшей губе, мешала говорить. Со второго раза выплюнул и всё-таки спросил, кивая вверх:
– Ну что там?
– Немцы было дёрнулись, а Михеич сделал вид, что драпать собрался. Они вперёд, тут он их и накрыл. Которых пулемётом сразу, а минометом остальных дококошил. Устроил им концерт по полной программе…
Мишка был готов ещё с полчаса рассказывать про действия Михеича. Но батальонный отмахнулся от него, давая понять, что ему и так всё ясно. Но в душе порадовался за батальон Михеича. Человек он хоть и по военным меркам пожилой, но голова работает получше, чем у молодых. Этим он и нравился батальонному. И ещё не любил Михеич бахвалиться. Сделает дело и молчит. Другой бы себя так расписал, что за этот бой ему две награды мало, три надо дать, словно не война кругом, а мирная жизнь.
«Раз немцы сильно давят, значит им надо. А если так, то долго не продержимся», – думал про себя батальонный.
Поэтому почесал голову и подумал, что придётся готовить запасные позиции.
Легко сказать. Встать в чистом поле и налево-направо траншеи копать. Только от траншей толку немного, а артиллерии кот наплакал. Навалятся немецкие танки, так проутюжат, что мало не покажется. Расчихвостят полк и в хвост и в гриву.
Комбат ещё долго бы предавался размышлениям, но пришел посыльный из штаба полка, а зачем вызывают, не сказал. Может, и вправду сам не знал, а может, притворялся.
Комполка нервничал и спросил, немного волнуясь:
– Что будем делать, комбат?
Комбат набрал побольше воздуха и выдохнул:
