А тот остался стоять, пытаясь осмыслить сказанное ему: что это – шутка, или правда такое может случиться. Очнулся, сел и обхватил голову. Ночью долго не мог заснуть, ворочаясь с боку на бок и не переставая думать. А что, если и вправду комбат заберёт его к себе? Долго ли он протянет на передовой? Ротные долго не живут.
С тех пор всякое появление комбата в штабе встречал с опаской и больше не приставал к нему с отчётами, а завидев его, склонялся над бумагами и молчал.
Комбат, двигаясь к себе, думал: «Неплохо было бы поспать».
В кочевой жизни войны научился радоваться малому: непрерванному сну, хорошему завтраку вовремя и без помех, тишине и покою. Хотя фронт ни днем ни ночью не затихает, но, когда снаряды не рвутся рядом с блиндажом, это уже тишина. И когда, как сегодня, среди ночи не вбегает боец и испуганным голосом докладывает: «Немцы прорвались!», – открываешь глаза и материшь и бойца, и немцев. Где-то совсем рядом грохочет то ли снаряд, то ли бомба, по звуку не очень большие, так себе, мелочовка. Вскакиваешь и на ходу думаешь, что же на самом деле произошло.
А произошло следующее: десяток немецких солдат, просочившихся в тыл, пока часовые ушами хлопали, вышли на вторую линию окопов, наткнулись на наших. Не стоила немчура переполоха. Далеко не ушли, тут же, за блиндажом, и полегли, упокоенные тремя гранатами.
Когда комбат подошёл к столпившимся бойцам, немцы лежали в рядок с распахнутыми шинелями. Один ещё дышал, даже не дышал, а додыхивал. Пока боец протягивал комбату документы убитых, пока спрашивал, кивая на лежащих: «А с ними-то что делать?» – последний немец отдал богу душу.
Батальонный подержал документы, как бы пробуя их на вес, и, взглянув на бойца, сказал:
– В воронку оттащите, подальше, чтоб не воняло.
А про себя подумал, вспоминая «штабную вошь»: «Жаль, что всех побило. Одного б живого можно было бы в штаб. Тогда б и овцы целы и волки сыты, но не судьба».
Потом постучал пачкой документов по ладони и направился в блиндаж. Но спать не случилось. Пришел посыльный от комполка.
Наверное, ночь для того и существует, чтоб высшее начальство собирало и объясняло, и не потому, что это важно, а так надо.
Комполка, когда он вошел, спросил строго:
– Что у тебя там за шум?
Батальонный не по-уставному дёрнул плечом, чтобы показать, что ничего особенного не случилось, и так, между прочим, сказал:
– Немцы прорвались.
Комполка стал белей полотна, рука его описала дугу, как будто кого-то отгоняя, и он опёрся о стол.
Батальонный положил стопку документов рядом с его рукой и сказал:
– Вот.
– Что? – спросил комполка, не понимая.
– Да хлопцы погорячились, всех фрицев уложили.
И комбат кивнул на документы.
Комполка потрогал документы, успокоился и стал повторять сто раз сказанное о завтрашнем наступлении. И если наступление не удастся, то с него не спросишь, а спросят, скажет:
– Пополнение плохое.
Это не он виноват, это ему таких никчёмных прислали. А своих-то хороших солдат он за две атаки с одного и того же места положил. И не вспомнит про это. Что ему скажешь, квадратноголовому?
Разошлись поздно, так что на сон времени не осталось. Комбат шел и думал: «Комполка, наверное, считал, что батальонные должны либо командовать боем, глядя в бинокль на противника, либо, склонившись над картой, думать, ежечасно докладывать по телефону в штаб полка. А когда им кушать и спать, начальство не интересует. Но не могут люди жить войной сутки напролёт».
Утро не принесло хороших новостей. Немцы колготились в своих окопах, собираясь наступать, а просто так вперёд не полезут. Сначала авиацией поработают – пробомбят, потом артиллерией и только после пехота. Это стало ясно, когда по небу поползли самолёты с крестами.
«Началось», – подумал комбат, натягивая каску.
Но он ошибся, сверху на бомбовозы свалились краснозвёздные истребители. И первый, завалившись набок, судорожно рыча, стал падать. Второй задымил одним мотором и пополз куда-то вбок. Остальные, круто развернувшись, заспешили обратно.
«Пронесло, – подумал комбат, не отрывая взгляда от неба и радуясь падающим немецким самолётам. – Вот бы каждый день так».
И все облегчённо вздохнули, но радовались недолго.
Снаряды засвистели и посыпались на окопы, как горох из стручка. По всему переднему краю повырастали взрывы. Земля непрерывно вздрагивала, словно хотела сдвинуться с места и уйти подальше от рвущих её на куски железных цилиндров.
Когда немецкие артиллеристы посчитали, что снарядов истрачено достаточно, огонь прекратился.
Немецкая пехота, полагая, что их артиллерия сделала своё дело, не хоронясь побежала вперёд, где и попала под перекрёстный огонь двух «максимов», а они на два голоса как запели:
– Тра-та-та, тра-та-та.
Фрицы сначала залегли и, видя, что наступать нет никакой возможности, отстреливаясь, отползли к себе. Конечно, не все, а те, кого «максимы» не зацепили.
Комбат, когда пулемёты заработали, лёжа на животе, стучал ладонью по земле и повторял, вторя «максимам»:
– Так их, так их.
Сами наступать не стали. И из штаба полка доложили наверх, что немцы наступают и атака идёт за атакой.
