Иван проснулся от тишины. Тишина – значит, немцы атакуют. Все выскочили из подвала. Но тишина стояла над городом, словно где-то произошло что-то непонятное, а может, непоправимое, а они, оторванные от чего-то важного, не знают, что делать. Нет на войне страшней неопределённости.
И все смотрели на небо, вглядываясь то в одну сторону, то в другую, и нетерпеливо ждали, когда же появятся самолёты с крестами. Но небо оставалось чистым.
От этой чистоты Григорию, и Ивану, и всем было не по себе. Но снаряды, упавшие рядом с домом, хоть и были с немецкой стороны, вернули в хорошее расположение духа. Значит, немцы не успокоились и будут наступать. И голос Григория усилил эту радость:
– По местам, ребятки, по местам.
И все, радуясь прилёту снарядов, разошлись по местам.
Снег пошел неожиданно. Из серо-белых облаков посыпались маленькие, почти невесомые снежинки, а потом полетели большие хлопья.
Вилли смотрел и вспоминал, как дома радовался первому снегу. Он напоминал о приближающемся Рождестве, о Новом годе, о елке с мерцающими восковыми свечами и подарками под ней. О матери, которая стелет белую накрахмаленную до хруста скатерть. Свечи на ёлке перемигиваются красными огоньками и поднимают настроение. Он и отец сидят у окна, смотрят на падающий на улице снег и ждут ужин. Мать уходит на кухню, возвращается с большой тарелкой, полной дымящихся картофелин…
Больше вспоминать не хотелось…
Снег падал медленно, порхая, как белые бабочки, и не радовал. В Сталинграде снег напоминал о зиме, о длинных ночах, о пронизывающем до костей ветре, о скрипучих морозах и безумном желании хоть на мгновение согреться. Вилли смотрел перед собой и думал: «Снег, снег, а еще только конец ноября. Что будет с нами зимой, если мы застрянем здесь? Матерь Божья, помоги мне вернуться домой».
Никто не видит горечь в его глазах и тоску на сердце.
Солдат из последнего пополнения вылезает из подвала, долго щурится от яркого света, потом смотрит вверх, запрокинув голову, и улыбается, поворачивает лицо к Вилли и говорит:
– Смотри снег, это предвестник Рождества.
Вилли хочется выругаться, но слово «Рождество» вселяет какие-то неясные надежды. Хочется верить в чудо, но на войне мало чудес. Только не проходящий страх и смерть.
Внутри Вилли всё закипает, и он, подавшись вперёд, говорит оторопевшему юнцу:
– Не думай, что встретишь Рождество дома под ёлкой в объятьях мамы. У Гитлера на нас другие планы.
Хочется вылить всю накопившуюся злость на этого юнца, хочется, чтобы и он почувствовал тоску и боль. А потом Вилли подумал, что его слова не дойдут до его сердца, он рано или поздно сам всё поймёт, если останется жив.
Вилли отмахивается и уходит, чтоб не раздражаться ещё больше. Хочется спрятаться в какую-нибудь нору и сидеть в ней до тех пор, пока всё внутри перестанет клокотать. Пустых комнат тьма, но идти вдоль оконных проёмов равносильно смерти. Вилли не хочется умирать. Сейчас, здесь. Ему вдруг захотелось жить и встретить Рождество дома пусть не в этом году, но в следующем обязательно, и не в каком-нибудь чертовом городишке, а дома, обязательно дома.
Он слишком устал от войны и, наверное, долго не сможет жить нормальной жизнью, где не стреляют, не убивают, а просто живут.
Зима. Зима. Зима нависала страшной угрозой. В плане войны зима не значилась. Успеть закончить хотя бы до конца ноября, до настоящих морозов. О разгроме и капитуляции России, о которой еще вчера судачили на каждом углу, в каждой газете и в Европе, и за океаном, которую ждали со дня на день, напрочь забыли.
Война перешла в другую плоскость. Это не Польша, это не Франция. Это Россия. Это Сталинград. Ноябрь – горячий месяц. Ноябрь – тяжелый месяц. Бои, бесконечные бои.
Вилли, глядя на разрушенные дома, думал с горечью: «Война в России – это война».
Холодный ветер обжигал лицо, хотелось не плакать, а выть, спрятаться, зарыться в норку, как мышка, и прийти в себя. Эта груда кирпичей, поломанных балок и мятого кровельного железа не сдаётся. Мы два месяца топчемся на месте.
Теперь уже никто не помышляет о дальнейшем наступлении на Сталинград. Снег заметает желания, надежды и планы.
Вилли смотрит на лица недавнего пополнения: как быстро, всего за пару недель, они постарели, словно прошли не месяцы, а годы. Они совсем перестали улыбаться. А чему можно радоваться: смерти, пронизывающему до костей холоду или вечному желанию наполнить хоть чем-нибудь пустой желудок?!
Полы шинели замерзали и становились неподъемными и негнущимися, как жесть; колени, на которых мы вынуждены были стоять, когда стреляли, не сгибаются. Распухшие от холода пальцы похожи на рачьи клешни, не слушаются, словно чужие. Они красные, в волдырях, перчатки для многих на передовой – это роскошь.
Мы не чувствуем ступней, кажется, к ним привязали ледяные неподъёмные глыбы. Мы топочем так, словно хотим пробить мёрзлую землю, пока не почувствуем, что кровь начинает двигаться. Но это только мгновение, через минуту холод берёт своё.
