Командующий группой армий «Б» генерал-полковник Вейхс согласился с этим предложением и определил рубеж – реку Чир, где должна была закрепиться армия Паулюса после выхода из окружения. Тем более поступило негласное распоряжение готовиться к прорыву. Никто этого не приказывал, но все понимали, что надо уходить.
Зима шутить не любит. Зима… Это страшное чудовище заморозит всех насмерть. Хватит этого кушанья, наелись под Москвой. Сколько осталось лежать там, в заснеженных полях, теперь уже не знает никто.
Отходим, оставить только самое нужное, ненужное сжечь. И всё заснеженное пространство, видимое и невидимое, покрылось кострами.
Вокруг них суетились, казалось, обезумевшие люди. Туда летело все, что было не нужно и нужно, но нельзя взять с собой. Подарки для родных первыми упали туда и вспыхнули разноцветным пламенем. Все эти туфли, тарелки, чайники, сервизы, меха, постельное белье – все, всё в костёр. Сколько же мы набрали в России. Думали, мечтали, как порадуются родные – и вот итог.
Вилли подумал, что не привезёт подарок матери и тётя Марта не лопнет от зависти. Не страшно, если родные не увидят наших подарков, главное, что мы вернёмся живыми и будем рассказывать смешные истории про наше пребывание в Сталинграде. У всех на устах отпуск и Рождество.
Теперь трудно сказать, кто первый сказал про прорыв, но, впрочем, это не важно. Один вопрос волновал всех: «Когда выступаем?»
Все ждали команды, готовые каждую минуту подскочить и бежать, идти или ползти из этого всем осточертевшего города, хотя и понимали – отступать по степи не тяжело, а тяжко. Танкисты домчатся, а пехоте идти, утопая в снегу, выбиваясь из последних сил, когда мороз и ветер пробирает до костей. Но лучше идти, чем стоять на месте и ждать, когда ударят настоящие морозы. А потом ударят русские. Они любят повоевать в морозы. Только и ждут зимы.
Все мечтали о том, когда соединятся и что будут делать, если сразу не уедут в отпуск.
Когда лейтенант ушёл в штаб, все были в радостном ожидании. Он вернётся и принесёт хорошую новость:
– Мы наступаем. Мы прорываемся.
Все веселились, словно каждый уже представлен к Железному кресту и его ждёт отпуск на южном побережье Франции. И каждый про себя решил: лучше в снегу вязнуть и идти назад, чем здесь сидеть и ждать, когда тебе помогут. Нет ничего хуже – сидеть и ждать, потому что вопрос, когда это произойдёт, на войне не всегда имеет точный ответ.
Лейтенант долго не возвращался. Конечно, надо обговорить все, посчитать, что мы можем взять с собой, а что нет, сколько у нас бензина и на чьи машины не хватит. Остальные придётся сжечь. Пусть лучше сгорят, чем достанутся русским, когда уйдём отсюда.
Настроение боевое. Все уверены – прорвёмся. Кто сможет нас остановить? Русские? Смешно. Когда и где они нас останавливали?
Всё, завтра наступаем. Значит, многие на Рождество окажутся дома. Каждый во взводе думает, кто уедет в отпуск первым. Кому повезёт?
Когда лейтенант вернулся из штаба, Вилли, посмотрев на него, подумал, что тот проглотил ежа и он застрял у него в горле.
Он долго глотал слюну, стоя перед всеми ждавшими, что он скажет. Наконец, опустив голову, словно ему было стыдно смотреть нам в глаза, прохрипел:
– Приказ из Берлина. Мы остаёмся в окружении.
Почему какой-нибудь шальной снаряд не прилетел и не отправил всех сразу на тот свет? Чего ждали, на что надеялись? Но снаряд не прилетел.
Лейтенант повторил:
– Приказ Гитлера, мы остаёмся.
Не поднимая головы, ушел в конуру, словно ему было стыдно за такой приказ, а все остались стоять.
Воздух вдруг пропитался горем, нашим горем. Хельмут заплакал. Вилли, хоть и чувствовал себя не лучше, гладил его по спине, надеясь успокоить, но это не помогло. Хельмут, закрыв лицо ладонями, разрыдался, и от этого всем стало ещё хуже.
И вдруг в конуре раздался выстрел. Все замерли, ожидая, что выйдет лейтенант и скажет, что произошло. Бывает, возьмёшь в руки пистолет, а он нечаянно стреляет.
Но из конуры никто не вышел. Все ждали. Ожидание томило. Наконец, не выдержав, все бросились к двери, мешая друг другу, её всё-таки открыли.
Он лежал на кровати, с маленькой дырочкой на виске с одной стороны и кровавой дырищей с другой. Правая рука свесилась, под ней лежал пистолет.
Хельмут зло пошутил:
– Он оставил своих вшей и клопов сиротами.
Кто-то скривил в улыбке рот, но Вилли не мог. Он не любил лейтенанта, но он такой же, как они. Как они.
Сглотнул слюну и вошел. Надо вынести его отсюда, иначе он скоро будет вонять, да и находиться с ним рядом не хотелось.
Когда осторожно, чтоб не испачкаться о кровь, поднимали и выносили, из левой руки выскользнула фотография.
Вилли поднял и посмотрел. Лейтенант был в мундире, сидел в кресле, на коленях ребёнок, а рядом, положив руку ему на плечо, стояла жена в светлом платье. Они улыбались.
Улыбки мирных времён, так не похожи на улыбки с фотографий во время войны.
Положили тело на бруствер. Пусть теперь он защищает от снайперов. Ведь пули ему не страшны.
