– Противник прорвался в тылу немецких войск и хочет отбить Сталинград. В эти трудные часы наряду с моими мыслями с вами мысли и всего немецкого народа. Вы должны удержать Сталинград, добытый такой кровью, любой ценой! Все, что в моей власти, будет сделано, чтобы поддержать вас в вашей героической борьбе.
Приемник замолкает, но на душе становится теплей. Он помнит о нас, он не забудет нас, он спасёт нас. Он, он…
А вечером русские устроили салют из ракетниц, включили патефон. Над затихшим Сталинградом разносились русские песни, словно они уже победили и празднуют победу. Под звук патефона Вилли вспоминал слова Гитлера:
– Немецкий солдат стоит на берегах Волги и никуда отсюда не уйдет!
Фюрер оказался прав в одном – многие остались здесь навсегда. И скольким ещё предстоит погибнуть. Может быть, всем?
Но не хочется так думать. Не хочется.
Когда летом вошли в Сталинград, все были уверены, что город вот-вот падёт и на Рождество будут дома. Осенью надежда не покидала, пока вдруг не окружили. Теперь зима, и все мечтают об одном – скорее унести отсюда ноги. Но Рождество не за горами. И Сталинград не наш, и праздник придётся отмечать здесь.
12 декабря четвертая танковая армия генерала Гота начала наступление с юга в направлении нашего «котла», или как шутили в Берлине, а там любят пошутить: «Гот идёт освобождать крепость Сталинград».
Судя по первым обнадеживающим сообщениям, соединения Гота быстро продвигались вперед. Имя этого генерала внушало всем доверие. Каждый повторял про себя и вслух, как молитву: «Гот. Гот идёт».
Хельмут стоит посредине подвала, делает страшное лицо, топочет ногами и кричит, потрясая кулаком:
– Берегитесь, русские, Гот идёт.
Все, поглаживая животы, горланят:
– Вот уж наедимся от пуза.
Мысль о близкой еде радует. Теперь можно и потерпеть, но недолго, долго мы не протянем. В печку, чтоб поднять настроение, летят последние дрова. Завтра, прижимая холодеющие руки к неостывшей печке, все будут радоваться последним капелькам тепла. А что будет после, никто не думает. Может, и не будет никакого завтра.
Временами покой нарушал близкий взрыв упавшего снаряда. Разговоры сразу же смолкали, все напряженно ждали, куда упадет следующий. Но русские мажут, и всем везёт.
Хельмут матерится:
– Чёртов Сталинград! Чёртовы русские! Чтоб вы все передохли и окочурились.
Вилли встаёт и идёт проверить, жив ли часовой. Тот, выдыхая паром, говорит, увидев Вилли:
– Эти русские никак не успокоятся.
Вилли, покивав головой в знак согласия, смотрит на небо. Тётушка «Ю», гремя своими тремя моторами, проплывает над головой. Она радует глаз, значит, будут письма и посылки. Вилли думает, что и ему что-нибудь перепадёт. Хорошо бы матушка прислала печенье из булочной Штайнмаера с миндалём и грецкими орехами. Пусть оно при перелёте поломается и покрошится. Ничего страшного, его можно есть и таким. Но лучше большой белый хлеб. У Штайнмаера самый вкусный хлеб в его родном городе.
Если разделить его напополам с Хельмутом, они оба будут сыты. Хотя бы на Рождество. Должен же у них быть хоть какой-нибудь праздник.
Опустив глаза, смотрит вслед удаляющемуся часовому, молчит и, провернувшись, возвращается в подвал.
Разговоры только о Готе и его армии. Каждую минуту кто-нибудь, прикладывая ладонь к уху, произносит:
– Гот идёт.
Другой подхватывает:
– Дрожите, русские шавки. Никто вам теперь не поможет.
Всем весело. Все уверены, что Рождество встретят с полными желудками. Хельмут трёт свою щетину и говорит:
– Надо побриться, а то ребята Гота примут меня за русского и возьмут в плен.
Гот спасёт нас, и всё будет по-старому. Каждый мечтает, что, когда прорвут окружение и подвезут продукты, наестся от пуза.
Хельмут смешит всех, показывая, как, обожравшись, он будет, едва переставляя ноги, поглаживая живот, ходить. Это вызывает смех и на время забывают о голоде. Слух у всех обострён до предела. Все ждут канонады от приближающегося Гота.
На улице что-то взрывается, подвал вздрагивает. Все толкаясь выскакивают на улицу.
Нет, это русский снаряд разорвался недалеко. Огромная чернеющая воронка и запах пороха – вот и всё.
Смотрят в ту сторону, откуда должен появиться Гот, но в той стороне тихо. Пока тихо. Так всегда бывает перед наступлением.
Уходим в подвал ждать Гота. На улице не постоишь – мороз.
Часовой, покачиваясь влево-вправо, едва двигается. Если мороз будет крепчать, то он примёрзнет, не сможет сдвинуться с места и умрёт на своём посту.
Даже здесь, среди развалин домов проклятого города, в Вилли не угасает надежда на чудо. Снег хлопьями падает сверху, оттуда, где совсем белым-бело. Видит ли нас Господь, слышит ли Он нас?! Или за рождественскими заботами Он забыл про нас?
Самый молодой из последнего пополнения смотрит на Вилли, как на единственную надежду, и спрашивает:
– А почему русские не отмечают Рождество?
– У них нет бога.
Молодой смотрит на Вилли и не может понять, как нет бога. Но Вилли больше ничего не сказал. Ему хочется произнести: «Иди и сам спроси у русских».
