Никто не подошел, не проверил, жив он или нет. Никто не обыскал. Что у него можно найти, только пригоршню разжиревших вшей.
Хоронить некогда, да и зачем. Жандармы сбросили его тело в окно подвала и, ударяя ногу о ногу, чтоб хоть как-то согреться, ждут следующего.
Скорей бы всё кончилось. Они замёрзли стоять на улице. Даже самогон не греет. Они надеются, что офицеры, побрезговав, не заберут хлеб и им будет чем закусить.
Вилли, не дождавшись Ульриха, думал, куда он мог запропаститься, ведь по времени он давно должен вернуться. Он же прекрасно знает, что его ждёт обед, пусть какой-никакой, но обед. Что же стало с Ульрихом, осколок или пуля русского снайпера успокоили его. Тонкий до прозрачности кусочек хлеба и котелок баланды с кониной ждут его. Все ходят кругами и облизываются, глотая слюну.
Вилли думает: «Вот Ульрих обрадуется, увидев такое богатство».
Будет есть отвернувшись: неприятно, когда тебе смотрят в рот.
Но все сроки возвращения Ульриха прошли. Не может же он забыть про свой обед. Одно только может остановить его – смерть. А в этом городе она стоит на каждом углу, поджидая невезунчиков. Вот и Ульриха, наверное, выследил русский снайпер.
Вилли мучает вопрос, что написать родителям. Не хотелось стандартное: «Пал на поле чести».
Его родители ждут, надеются. Но писать надо, и он пишет. Долго думает над каждой буквой, нет сил, и откладывает бумагу, решив подождать до утра. Вздыхает и проклинает тот день, когда его назначили командиром взвода и он радовался этому.
Если это ещё можно назвать взводом, то он командир.
30 января. Удивительно солнечный день. Русские самолеты не летают, а висят над головой. Им некуда торопиться, небо принадлежит им. Они методично перепахивают землю, разбрасывая сто- и пятидесятикилограммовые гостинцы. Осколки добираются до тех, кто не успел спрятаться. Взрывная волна, вздымая снег и пыль, закрывает эти недвижимые фигуры. Маленькие снежные бугры, из которых торчат побелевшие руки, как бы посылают всем прощальный привет с того света.
Из приёмника звучит марш. В Берлине празднуют десятилетие Третьего рейха. Геринг говорит высокопарные слова. В это время русские начинают обстрел. Приёмник вздрагивает и хрипит. Разобрать слова невозможно.
«Воздушный мост» лопнул, а Геринг даже не вспомнил про шестую армию. Для него она не существует. Самолёты летают, значит, всё в порядке. Цифры на бумаге показывают, что армия обжирается и от обжорства едва-едва таскает ноги. Но когда все были сыты, никто не помнит. Теперь уже кажется – никогда.
А Геринг всё говорит и говорит: о фюрере, который в его глазах сверхчеловек, который сделал невозможное; вспоминает и об армии, о том, что русские, невзирая на то что их силы почти на исходе, из последних сил бьются за Сталинград, и о том, что скоро будет победа на Волге.
Не случайно в Берлине генерал Йодль произнес знаменитую фразу о том, что судьба Кавказа решится под Сталинградом: это во многом было правдой, горькой правдой.
Хельмут вскакивает, хочет ударить прикладом в приёмник, но промахивается. Его оттаскивают, он садится и стучит прикладом по бетонному полу, его терпение кончилось. Приёмник замолчал, но от его молчания лучше не стало.
Писклявый голос Геббельса почти повторяет слова Геринга. Когда же это кончится? Наверное, никогда. Русские окружили так, что и мышь не проскочит. К нам никто не пробьётся. Вот Волга, вот победа. Это русские будут праздновать её на наших костях.
Когда Вилли прочёл ультиматум, злоба вскипела в нём. Все, все решили нас угробить в этом чёртовом городе мертвецов. В чём наша вина? За что нам это? И он подумал, но не сказал вслух: «Это Гитлер предал нас. Неужели пройдёт пятьдесят или сто лет и ему поставят памятник?! А кости шестой армии истлеют и станут пылью на берегу Волги. А все собравшиеся на открытии памятника, прославляя Гитлера, не вспомнят о мёртвых. Никто даже не заикнётся о судьбе шестой армии. Никто».
О чем думал Вилли? О чём может думать голодный человек? Только о еде. Можно пойти на улицу, но что там можно увидеть – только грязный снег. Почты нет и, наверное, не будет. Когда ешь снег, чувство голода проходит, но песок скрипит на зубах, и долго плюёшься, словно ел не снег, а песок.
Треск моторов «Тётушки Ю» стал редкостью. Может, там, в Берлине, забыли про Сталинград, про шестую армию и спокойно пошли обедать, словно здесь люди умирают не от пуль и осколков, а от голода и холода. Обессиленные падают на снег и не могут подняться. Им кажется, что они засыпают, но засыпают навсегда. И на их посиневших лицах проступала тень улыбки, словно они радовались, что их мучения закончились.
Ночная тревога и крик вбежавшего в подвал часового:
– Русские!
