– Почитай, каждый день. Немец без стрельбы спать не ляжет. Он снаряды не экономит. Вот стрельнул в белый свет, как в копеечку. И не жаль. Снаряды ещё подвезут.
Пополнение распрямилось и стало отряхиваться. Глядя на них, Иван улыбнулся и продолжил:
– А вы зря испугались. Пока снаряд или мина свистит, гремит – это не ваше. Грохнет далеко, вас и не заденет. Свой снаряд и не услышите. А взорвётся, мало не покажется.
И пока продолжался разговор, наступила ночь, и все стали укладываться. Водрузив под головы сидоры, все вытянулись.
– Храпящие есть? – поинтересовался Иван.
– Нет, – в один голос сказали они.
– Это хорошо.
С тем и заснули.
И наступила с лёгкой прохладой очередная ночь, словно с напоминанием – уже осень.
Утро было тихим. Проснувшемуся Ивану, ещё не открывшему глаза, на секунду даже показалось, что он дома, а не на войне, а сын и жена где-то рядом. Сейчас она подоит корову, вернётся в дом, будет процеживать молоко, позвякивая подойником о ведро…
Но от близкого разрыва земля вздрогнула. Видение исчезло. Иван открыл глаза и подумал:
– Началось.
Но он ошибся, это был случайный снаряд, прилетевший с немецкой стороны, других не последовало. После этого и принесли завтрак.
Подносчики пищи всё время менялись, поэтому толком с ними знакомиться не удавалось. Да и спешили они всегда очень. Не нравилось им на передовой. Тут, как ни странно, стреляют.
Впрочем, если разобраться, никому здесь не нравится. А поговорить с посторонним человеком Ивану сильно хотелось.
Ведь из новостей изредка попадала дивизионная газета, да новый ротный политрук иной раз забежит и расскажет, что в мире делается. Сашок да Гришка всё, что могли сказать, уже сказали.
Правда, иногда появлялось ротное, а ещё реже батальонное начальство. Но с ним не поговоришь, а хотелось по душам, по-человечески, обстоятельно. Ведь убей ты хоть тысячу немцев, в душе человеческое всё равно останется. Вот оно-то и требовало выхода. Выскажешь, что наболело, накипело и надумалось, и душа облегчится.
Но не получалось у Ивана так. Не было той отдушины, верней, не было человека. Двое новеньких были уже на ногах и таращили глаза на немецкую сторону.
– Что, немца высматриваете? – спросил Иван улыбаясь.
И продолжил:
– Начнёт наступать, насмотритесь.
И увидев, что они то переглядываются, то смотрят в сторону немцев, сказал:
– Вы не тушуйтесь, здесь всем страшно.
Его слова немного успокоили новичков.
С утра затевался бой. Это и без слов понятно по той суете, что происходила у немцев. Видно, они уже поели. Вот и торопятся повоевать.
Подносчики еды, один с кашей, другой с чаем, после раздачи, не проронив ни слова, ушли, даже не попрощавшись.
Пыльные котелки, перед тем как туда упадёт каша, в ожидании очереди сначала скоблили ложкой, а после наскоро оттирали травой. А что делать, воды-то нет. Но сколько ни три, пыль и песок все одно попадут.
Иван, облизывая ложку, глядя на удаляющиеся спины подносчиков, подумал:
– Хорошо, успели позавтракать, а то бы пришлось воевать на голодный желудок.
Хлеб по привычке убрал в карман и новеньким посоветовал:
– Хлебушек не ешьте, бой закончится, пожуёте.
Они послушно спрятали хлеб в карманы.
Кашу доедали, когда немцы вывели против роты Ивана целый батальон танков. А батальон – это серьёзно. Это как-никак сто, сто пятьдесят штук. Не на прогулку же выехало столько техники.
Эта махина должна сокрушить всё на своём пути и, пройдя разъезд, двигаться дальше.
До Сталинграда, если не пешком да на технике, да с ветерком, рукой подать, за день доберёшься. А там Волга, там война кончится, должна кончиться. Так думали немцы.
Командующий 4‑й немецкой армией Гот, отдавая приказ о наступлении, наверное, тоже так думал.
А и правда, кто может помешать его войскам докатиться до Волги.
Тут, у небольшого разъезда, раздавить танками русских и так вдоль железной дороги промчаться и въехать в Сталинград.
Семафор, возвышающийся надо всем, с железным безразличием смотрел на происходящее вокруг. Ни пули, ни снаряды не пугали его. Одно было непонятно, почему и с той и с другой стороны все стремились занять разъезд, где он совсем недавно, важно возвышаясь, руководил движением поездов.
И люди, люди. Сколько их уже полегло вокруг него. Весь август ни на день не прекращались бои. И это истребление друг друга неизвестно когда кончится. Что ни бой, то и потери.
Вот опять, танки с крестами неторопливо вытягивались из лощины, строились и шли в атаку. Сзади, прижимаясь к ним, быстрым шагом шла пехота. Что-то невообразимое было в этом движении без единого выстрела. Словно на ученьях, этот клин надвигался на замерших в ожидании красноармейцев.
В танковой атаке есть что-то кавалерийское. Вперед, вперед, нестись лавой, сметая все на своём пути. Поэтому, когда на немецкой стороне затарахтели моторы и с нарастающим гулом двинулись танки, Гришка, переступая с ноги на ногу, закрестился
– Началось, – то ли себе, то ли стоящему рядом Ивану сказал Сашок, кивая на надвигающуюся армаду и поправляя, как ему показалось, сбившуюся портупею.
– Хорошо хоть покормили, – сказал Иван, натянуто улыбаясь Сашку.
