А теперь, почитай, полгода и паровоза в глаза не видел. Только однажды, отступая вдоль железной дороги, наткнулся на лежащий на боку, видимо сброшенный взрывной волной паровозик – кукушку. Из тех, что совершают маневровые работы на станции.
Все это было противоестественно для глаз Митрича.
Митрич тогда остановился, как перед близким человеком, и едва удержал слёзы. Но расслабляться некогда, война ждать не будет. Здесь не до сантиментов. И живое, и неживое – все в одно мгновение может превратиться в тлен. И ты, ты сам можешь стать ничем. Именно ничем.
Поэтому Митрич тогда лишь на секунду пожалел, что он не там, на своей работе, а здесь, среди крови и грязи, где людей не успевают жалеть, а то какую-то железку. И пошел, внутренне сознавая, что его задача – сохранить живших с ним бок о бок людей, а уж потом они наладят разворошенную войной жизнь.
Уж так повелось на войне, люди внимательно вглядывались друг в друга, словно искали если не знакомого, то хотя бы из одной области, а ещё лучше, из одного города. Но земляки попадались нечасто, и если встречались, то было о чём поговорить и что вспомнить.
Вот и Митричу не везло, никто не встречался ни с Брянска, ни тем более с маленького пристанционного городка на Брянщине. Гришка случился ему как подарок. Хоть и жили они друг от друга дальше не придумаешь, а всё одно земляки.
По такому стечению обстоятельств Гришка был приглашён на вечерний чай к Митричу. Самовар пыхтел, ожидая приятного гостя.
Но первым вместо Гришки заглянул на огонёк новый ротный. Митрич смутился, но указать на выход новому начальству не положено, потому что начальство всегда у себя дома.
Ротный присел на край постели и, глядя на пыхтящий самовар, спросил:
– Кипяточком не угостишь?
– Можно и чаем.
Чай пили недолго, разговор не клеился. Митрич отвечал односложно, понимая, что ротному надо осознать происходящее. Но в происходящем не было ничего необычного. Война, она и есть война.
Так что рассказывать Митричу особенно было нечего. Ротный выпил чай, понимая, что сразу человек душу не раскроет, для этого время нужно. Поблагодарив за чай, пошел к себе.
Гришка, занявший его место, сначала смущался из-за внимания к своей персоне, но почувствовав почти отеческую теплоту Митрича, расслабился и, согретый теплым чаем, да ещё с кусочком сахара, обстоятельно рассказывал о своей жизни. И эти слова о доме, о матери, о корове Зорьке согрели сердце Митрича, как письмо от родных.
Палыч смотрит на вновь прибывших без радости в глазах. Это не желторотое пополнение, это тёртый народ с передовой. А это значит, может поколебать его авторитет в роте.
Рядом с ним стоит Митька. Нельзя сказать, что они друзья или приятели. Митька не может быть один, он должен жить рядом с кем-то. Палыч для него главный, Палыч для него авторитет. Митрич где-то далеко, а он здесь, рядом – главный.
Григория не замечает, а Иван ему сразу не понравился. Так и выпячивает свою звезду везде и всюду. Можно подумать, он один такой герой.
Палычу даже показалось, что у Ивана с Митричем наметились тёплые отношения. И он, раздраженный такими мыслями, глядя в глаза Ивану и не улыбаясь, спросил, кивая на звезду на его груди:
– За танк, говоришь?
Ивану стало не по себе от интонации голоса. И он сказал, как огрызнулся:
– За так не дают.
Палыч надулся, как мышь на крупу, и выдавил из себя:
– Так, значит.
– Так, – твёрдо отрезал Иван.
И Митька, всё время стоявший за спиной Палыча, тонким голосом подтявкнул:
– Эт мы ещё посмотрим, какой ты герой.
И посмотрел на Палыча, ожидая одобрения. И тот кивнул, как бы говоря: правильно сказал.
С тем и разошлись. Но недоговоренность осталась. Иван и не сразу понял, чем он так не угодил человеку, которого видит в первый раз. Но раздумывать на эту тему не стал, мало ли что может быть: бывает, человек плохо поспал, или письма из дома давно нет.
На войне и так весь на нервах, так что грех на других обижаться, сам не лучше. Откуда он мог знать, что Палыч, хоть и был так же, как Иван, рядовым, хоть ел со всеми из одного котелка, но считал себя выше других, и если не комвзвода, то хотя бы замкомвзвода, поэтому каждого нового человека встречал настороженно. А Ивана с орденом встретил вообще в штыки. Вдруг он покусится на его главенство во взводе. Соперник ему не нужен.
Утром в начале сентября Иван проснулся с тяжелой головой. Посмотрел на спящего Григория. Он улыбался во сне. Видно, дом ему снился, мать и корова Зорька.
Немцы не беспокоили, наверное, и сами решили подольше поспать в это осеннее утро. Спокойно начавшийся день не предвещал ничего плохого.
И потихоньку рота стала просыпаться, послышались сначала вздохи, потом громкие чертыханья на больно укусившую вошь. В подтверждения этого громкий голос сказал:
– Вот сволочи, всю грудь искусали.
И солдат, сунув руку в отворот шинели, стал тереть грудь. Но вшам это, как мёртвому припарка. А он, глядя на проснувшихся и наблюдавших за его действиями соседей, сказал как бы оправдываясь:
– Хуже немца, ни днём ни ночью покоя не даёт. Чертова война, поскорей бы закончилась.
