И все, кивая, согласились с ним. Прервав утренние разговоры о надоедливой живности, ротный прошел по окопу сначала в одну сторону, потом в другую. Митрич шел за ним, не понимая смысла этой прогулки.
При их появлении все вскакивали и отдавали честь, ротный, не останавливаясь, говорил каждому:
– Вольно, вольно.
Митрич обычно по утрам не бегал по окопу, давая солдатам проснуться и прийти в себя. Ротный ещё не привык к новому месту, вот и мечется.
– А что шататься туда-сюда. Сиди и жди завтрака. Поешь, отдохни, а потом службу исполняй, – думал Иван, глядя на проходящего мимо него ротного.
Ждали недолго. Завтрак принесли как никогда быстро. А когда доскребли котелки до чистоты и облизывали ложки, немец завел свою музыку.
От взрывов земля вздрагивала и здесь, в окопе, это хорошо чувствовалось. В обстреле есть свой ритм. В промежутки, пока снаряды ещё не прилетели, наблюдатели высовывались из окопа и смотрели, наступает ли немец или ждёт, когда артподготовка закончится.
А то, что немец будет наступать, никто не сомневался. Когда он просто постреливает, снаряды ложатся кое-как, а перед наступлением всё норовит окопы накрыть. Долбит так, что уже каждый про себя думал: «Всё, каюк».
И даже самые прожжённые атеисты, вжимаясь в стенки окопов, вспоминали бога. И как не вспомнить, когда нет у тебя никакого заступника, кроме того, что на небесах.
Григорий бормотал молитву крестясь. Но вот стало утихать и не то чтобы совсем, а вроде вторую линию окопов крушит. А там и крушить нечего. Людей там раз-два и обчёлся, а пулемётов ни одного. Не окопы – так, одна видимость.
А здесь, на переднем краю, солдаты стали выползать, как тараканы из щелей. Грязные, пыльные, землёй обсыпанные, вздыхают и думают: «Пронесло».
Но серые танки с крестами, натужно гудя, показались из-за холма и поползли в их сторону.
И замерли все и ждали, когда проснётся наша артиллерия и даст о себе знать. Но танки ползли, а артиллерия молчала. И от этого не по себе становилось каждому. Хоть и гранат полно, а страх перед ползущей на тебя громадиной сидит внутри, давит и давит.
Это в горячке боя можно с голыми руками на танк броситься, а сейчас все напряглись и смотрят, куда поползёт грохочущая машина.
Ротный прошёл вдоль окопа не пригибаясь. Шел так, словно никаких танков и в помине не было, и не приказывал, а спокойно говорил:
– Проверить гранаты.
И второе появление ротного и спокойные слова понравились всем. Сразу видно – свой человек, не штабист чернильный, зря людей гробить не даст. Одно слово – окопная душа.
Вдруг затараторил «максим», танки, повернув в его сторону свои хоботы, плюнули осколочными. Пулемёт на короткое время замолчал и, казалось, уже не проснётся. Но «максим» ожил вновь, и поредели цепи фашистов.
И снова немецкие танки стрельнули, желая навечно успокоить и пулемёт, и прислугу. И вздыбилась земля в том месте фонтанами, и показалось всем, что никого живого не должно остаться там.
Но ожил, ожил «максимушка», ожил… И полоснул по успокоившимся немцам. И тошно им стало. Не от того, что он корёжит и рвёт их плоть, а от того, что не могут они никак его порешить. И такая злость их взяла, что всё, что только могло стрелять с их стороны, полетело в сторону пулемёта.
Но он не умолкал ни на минуту. И проснулась наша артиллерия и ударила по танкам, потом по пехоте.
Но пересилили себя немцы и, несмотря на павших, не останавливаясь, продолжали бежать.
А танки, забыв про пулемёт, поворачивая орудия то влево, то вправо, искали позиции артиллерии, и обнаружив, без перерыва стреляли и стреляли.
И там, где стояли орудия, земля поднялась вверх, словно полетела на небеса, и души артиллеристов тоже было рванулись вверх, но где-то на середине опомнились и вернулись к своим орудиям и стреляли часто и долго. Так что немецкие танкисты и опомниться не успели, как уже половины танков не стало, и пехота, бежавшая за ними, нахлебавшись крови, залегла.
И всё-таки один танк прорвался. Он был из ремонта, а экипаж молодой, необстрелянный. Болванка разнесла голову водителю и разворотила моторное отделение. Танк, истошно взвизгнув умирающим мотором, замер. Оставшиеся в живых вылетели из танка и припали к земле, но это не спасло их. До того озлобились наши, что, попади к ним немецкие танкисты, голыми руками бы задушили и не посовестились. А так как немцы были не очень далеко, каждый считал своим долгом прицелиться и выстрелить в ненавистные чёрные мундиры. Так что трое оставшихся в живых успокоились сразу и остались лежать на нейтральной полосе возле застывшего танка.
Наступавшие немцы отползли за холмы зализывать раны. А народ, радуясь маленькой победе, потянулся за кисетами, сладковатый дым разлился по окопам. Бойцы успокоились и расслабились. Каждому хотелось хоть на мгновение отстраниться от ненавистной войны.
После боя Палыч, всё время наблюдавший за Иваном, переменил своё мнение о нём. И в знак особого расположения достал кисет, протянул Ивану и сказал улыбаясь, как старому, приятному знакомому:
– Угощайся.
