Иван посмотрел на него, взял кисет, расправил листок газетной бумаги и, взяв щепотку табаку, ответил, кивая головой:
– Благодарствую.
С этого момента наметившийся между ними холодок прошел. И Палыч, и Иван осознали, что делают одно дело, а дуться друг на друга не время и не место.
Когда все докурили и, расслабившись, хотели, чтобы немец оставил их в покое и сегодня больше не наступал, а если и наступал, раз он без этого не может, то не здесь, а в другом месте.
Но немец пошёл на них. И как ни геройствуй, как ни кричи, что не страшно, это только видимость и бравада, а душа трепещет. Ей не по себе. Ведь не в гости немцы к ним идут. Там, там за спиной Ивана и Палыча – Сталинград и Волга.
Каждый немецкий солдат считал, что, как только дойдёт до великой реки, война кончится. Не может же она тянуться вечно, и поедет он домой к своей фрау, и будет в кругу семьи рассказывать детям, как он одолел русского Ивана и вышел к Волге. Сталинград близко и Волга рядом, но никак не удаётся одолеть упрямого русского.
И Палыч, кивая на ползущие танки, сказал Ивану:
– Мало мы их, гадов, покрушили…
Иван согласно кивнул головой.
И спокойствие закончилось, и с немецкой стороны загрохотало. У артиллерийских позиций немецкие снаряды в который раз перемешивали землю. Но не было там нашей артиллерии. Она уже на запасных позициях. Молчит и ждёт, когда немецкие танки подползут поближе, чтобы наверняка, с первого раза.
И каково немцу, сидя в гудящем танке, смотреть в перископ и думать, что сейчас влепят в тебя снаряд, и охнуть не успеешь, как окажешься перед богом.
Вдруг грохнуло с нашей стороны, и два немецких танка остановились и задымили. Артиллеристы, чтоб сомнений не было, влепили ещё по снаряду в остановившиеся танки и переключились на другие.
Немцы бежали за танками, хоть и страшно, когда болванка, соскользнув с брони, отлетала в сторону, но на открытом месте пулемёт скосит и охнуть не успеешь. А бежать за танками – как-никак, а от пуль закрыты.
Один за другим остановились немецкие танки и стали отползать назад. И только один танк рванулся вперёд. Не ожидали наши артиллеристы такой наглости. А он уже возле первой линии окопов, перескочил через них, видно, артиллерию хотел порушить. И от страха все замерли, вжавшись в стенки окопов.
Так близко танк Митька увидел впервые. Тяжелая машина проскрежетала, пролязгала гусеницами над его головой, обсыпала землёй, а его не задела. Очухался Митька, крикнул тонким испуганным голосом:
– Получи, гад.
И холодея метнул на танк противотанковую. Тяжелая она, далеко не кинешь. А сам мигом упал на дно окопа.
И такой грохот раздался, словно большой снаряд разорвался рядом с окопами. Но не содрогнулась земля.
И после этого наступила тишина, нет, не полностью, где-то ещё стреляли, но после этого взрыва эти редкие выстрелы уже не шум.
Никто не видел, да и никто не смотрел, как граната полетела в сторону танка, а Митька на дно окопа. Ведь противотанковая грохнет так, что мало не покажется.
И махина вдруг вздыбилась вверх, осела и замерла, и из неё показались язычки пламени, словно кто-то внутри развёл костёр.
Все с осторожностью выглянули из окопа и, не сговариваясь, разом посмотрели на Митьку. А он, смущённый всеобщим вниманием, чувствовал себя немножко виноватым. К виновнику протиснулся ротный и сказал воодушевленно:
– Молодец.
Митька не по-уставному дёрнул плечами и ничего не ответил, а смутился ещё больше. И Митрич, глядя на него, одобрительно покивал головой. Палыч обнял и радовался так, словно он сам это сделал. Весь вечер разговоры крутились вокруг Митьки. И если утром он был вроде как тень Палыча, то теперь величался Дмитрием. И ничуть не меньше.
А он со смехом рассказывал, что испугался так, что чуть в штаны не наложил, и со страха бросил гранату. И не стало танка, и танкисты сгорели вместе с ним, не увидят они больше своей земли, а сгниют здесь, если не похоронят.
Война своё возьмёт. Сегодня повезло – не убили, завтра, может, не промахнутся.
Торчащий за окопами танк радовал всех, кроме ротного. Эта громадина – хороший ориентир для немецкой артиллерии.
Но наступила ночь, и пришел приказ отступить к Сталинграду.
Город, не переставая, горел. И в темноте черные клубы дыма, подсвеченные отблесками пожаров, выглядели зловеще.
И рота, оставшаяся без сна, смотрела на негаснущие огни и не думала о том, что всю ночь придётся копать окопы, а каждый спрашивал сам себя:
– Удержимся ли?
Теплилась слабая надежда, что устоим, не пустим немца к Волге, иначе не жить нам здесь. Но медленное отступление к Волге не радовало солдат, и только мысль, что там наверху виднее и они знают, что делать, успокаивала разочарованную солдатскую массу.
Каждый задавался вопросом: «Когда же супостатов погоним обратно? Или кишка тонка?»
И не было на него пока ответа. Не было.
