Сегодня он как никогда зол. Бугристое, как ни у кого другого, лицо, будто по нему всю ночь ездили танки, готово взорваться. Трёх человек нет. С кем он будет воевать?
С сопляками, которые вчера прибыли. Мало того, что они плохо обучены, они никоим образом духовно не готовы к войне, они не представляют тех трудностей, которые узнают на собственной шкуре завтра. Если доживут до этого завтра.
Вспоминаю, как когда-то и нам хотелось быстрее попасть на передовую. Мы были уверены, что мы, только мы перевернём мир.
Теперь, спустя три недели непрерывных боев, уже никто из нас не мечтает о подвигах и героизме. Наоборот, мы хотим как можно быстрее вырваться из этого пекла.
Не так мы представляли себе войну. Теперь, понюхав пороху, мы знаем, что такое жаркий огонь и потери боевых товарищей.
Там, наверху в штабах, считают совсем наоборот. Что все солдаты одинаковы. Если бы это было так. С кем, с кем воевать бок о бок? С тем, кто вчера после ужина, поглаживая полный живот, не к месту вякнул:
– На фронте не так уж плохо.
– Милый, – хочется крикнуть мне, – ты здесь второй день, а я уже второй год. Война в России – это война. И ты скоро это поймешь. Если останешься жив. На нашем кладбище ещё много места. И хорошо, если твоё будет пустовать.
Но я ошибся, шальная пуля попала тебе в шею. Кровь бьёт фонтаном. Я зажимаю рану, я весь в крови. Ты бьёшься, как рыба, попавшая на крючок, и машешь руками, как будто разгоняешь ветер.
Я оглядываюсь. Я ищу взглядом, кто придет на помощь. Но все смотрят на происходящее, как на ленту кинохроники. И вот ты затихаешь, я ничем не смог тебе помочь.
Все столпились вокруг и безучастно смотрят на нас. Так, словно их это не касается. Я опускаю тебя на землю.
Прибегает Пирожок, кто-то уже доложил ему о случившемся. Он смотрит на новичка, уже отошедшего в мир иной, на меня, так словно я виноват в его гибели. Кровь на моей форме еще не высохла. Она липкая. И грязь пристаёт к моим рукам. Он тычет указательным пальцем в неостывший труп и, брызгая слюной, кричит:
– Убрать.
Поворачивается и убегает к себе. Наверное, там он, забившись в угол своей каморки, трясётся от страха и матерится.
Жаннес и Густ подхватывают и тащат ещё не успевшего остыть новобранца в боковой отвод.
Я даже не знаю, как его звали. Я не успел спросить. Да и мне это не нужно. И те, кто прибыл вместе с ним, мало что знают друг о друге. Вчера они пели: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра – весь мир». Хмель героизма выветрился из них мгновенно. Первая смерть на глазах протрезвила. Они поняли, наконец, в какое дерьмо влипли. Не твердите себе:
– Меня не убьют.
Это неправда. Хорст Панизвиш всегда говорил, что в него никогда не попадут. Он имел право так говорить: у него старая мать, за которой некому ухаживать. Но осколок мины вошел в голову чуть выше левого глаза, он погиб на месте и не успел ничего сказать. А что скажет его мать, когда узнает об этом?!
Мне не хочется об этом думать. Как и о том, кого сегодня не стало. Он будет лежать до ночи, накрытый плащ-палаткой от назойливых мух. Ночью его заберёт машина.
Я вздыхаю и говорю сам себе:
– Жаль, что гибнет полноценный народ, а слабосильные и больные остаются жить. Что будет с немецким народом?
После, когда нас заменят, мы пойдём на полковое кладбище. Это стало традицией. Это такое развлечение – искать знакомые имена. И вспоминать, каким был покойный.
Но это не скоро, а сейчас мне хочется умыться и отмыть руки. Вся остальная молодёжь затихла. Смотрит на меня, как на мертвеца, с испугом. Это первый урок и, к сожалению, не последний.
Мне льют на руки воду из моей фляжки. Кровь уже присохла и плохо отмывается. Хотя бы лицо и руки стали бы сносно чистыми. Этого достаточно.
Первый раз за эту неделю умываюсь, я умываюсь на передовой. Все смотрят на меня с удивлением, словно я совершаю что-то таинственное и непонятное им.
Они думают, что мы, «старички», не ведаем страха. И не представляют, что не только Пирожок, а все мы боимся.
Во взводе не было ни одного человека, который бы не боялся. И, кажется, все мы привыкли к постоянному страху и ожиданию непоправимого. Свист пули, вой снаряда, гул авиабомбы – всё несло страх. Страх был ежедневным, ежеминутным кошмаром.
Никто никогда не признается, что происходит внутри, все боятся выглядеть трусами. Поэтому ты ругаешься по поводу и без повода, и Пирожок ругается больше других. Он боится, как и мы, если не больше. Но мы повторяем как заклинание:
– Скоро Сталинград будет наш. Скоро конец войне. Волга – вот мечта всей моей жизни.
Я верю в это. И все верят. И ругают евреев, это они виноваты, что русские так упорно сопротивляются, поэтому фельдфебель говорит нам:
– Евреи – это свиньи, и уничтожать их – проявление культуры.
Но мы сомневаемся, что Сталинград скоро падёт. И кто-то из «старичков» произносит вслух:
– Чем ближе мы к Сталинграду, тем меньше и меньше верим в победу.
После этого Хельмут Грандчок посмотрел на меня погасшими глазами и добавил:
– Не тебе говорить, когда отупеешь и обессилишь до того, что одна-единственная мысль шевелится в голове…
