Я киваю головой, словно поддерживаю его, а он продолжает:
– Скорей бы убило. Отмучился бы.
Никто не возразил, никто не одёрнул, все промолчали. Мы чувствуем то же самое.
Молодые с первой увиденной смерти стали понимать больше о войне, чем за шесть месяцев, проведённых в учебном полку.
И все же если честно, то мы хотели на войну. Поймите, нам было по 18 лет, а мы не успели ни в Польшу, ни во Францию! Мы думали, что война будет такой же быстрой, а победа такой же красивой!
В то время я был молод и жаждал приключений и славы. Я и мои сверстники с завистью смотрели на военную форму и награды на груди у солдат и офицеров, приезжающих в отпуск в Берлин. Мы хотели на войну! В Польшу я не успел. Париж взяли без меня.
Этот молодняк, сбившись кучей, с ужасом смотрит друг на друга. И это застопорило безостановочное движение взводного. Он кричит на них, машет руками перед их лицами, хорошо, что не бьёт, хотя может. И это сойдёт ему с рук.
Дитер Бирц на хорошем счету не только в роте, но и в батальоне, жаловаться на него бесполезно, себе только хуже сделаешь.
Я, сняв китель, жду, когда кровь на нём засохнет и грязь не будет приставать комьями. Я смотрю на бурые пятна и мечтаю о ранении.
Хочу, чтоб ранило так, чтобы комиссовали подчистую. Хорошо бы, чтобы оторвало кисть левой руки, правая нужна, я же секретарь суда. И хорошо бы, кроме нашивки о ранении, и железный крест, чтобы было чем звенеть на гражданке.
А молодежь, которая только прибыла, с ужасом смотрела на происходящее. Форма у прибывших была новенькая, подошвы сапог были еще не истерты, и несколько недель назад они пели в Германии «Глория Виктория».
Смотрю на них и повторяю про себя:
– Да, война в России – это война.
Их глаза переполнены ужасом. Нельзя рваться на фронт, насмотревшись пропагандистских роликов; воображая себя героем, вдруг столкнуться с грязной действительностью.
Дитер Бриц смотрит на них с презрением, он готов задушить каждого вновь прибывшего, понимая их никчемность и бесполезность здесь и сейчас, и ругает тех, кто послал их сюда, потом добавляет:
– Завтра хорошо если останется половина из них. Нас, старых ворон, трудно поймать. А эти, – он кивает головой на сбившихся в кучу молодых солдат, – пушечное мясо.
Плюется, ругается и уходит. И он бесконечно прав.
Чему мог их научить вечно пьяный, хромоногий отставник, видевший войну только на картинках или в лентах кинохроники?
Главное – научиться выживать. А этому не научишь ни в одной полковой школе. Надо повторять про себя одну фразу: «Смерть еще ни про кого не забыла».
Шум, крики. Русские прорываются. Мы бросаемся в контратаку. Лейтенант Ферч ведет два отделения. Он выпрыгивает из окопа рядом со мной и сразу падает обратно, снаряд раскалывает его череп.
Храбрый унтер-офицер ведет людей в контратаку, отрезает прорвавшихся на наши позиции русских, и тут начинается самое страшное. Нож, граната, руки. Мы озверели, русские тоже. Мы дикие звери, мы грызём друг друга.
Молодёжь оцепенела от страха, и русские вырезали их, как ягнят. Мы бросаемся на помощь.
Я вонзаю штык русскому в живот, а он размахивает сапёрной лопаткой, пытаясь раскроить мне лицо. Я толкаю его вперёд, он падает, спешит подняться, но Хельмут добивает его гранатой по голове.
Остальные убегают. Мои сослуживцы, обезумев от злобы, убивали всех без разбора: и раненых, и пленных. Было двое русских пленных. И пятеро наших убитых. Пятеро!
Фельдфебель был взбешен, он выхватил пистолет и выстрелил одному пленному в голову. Другой стал умолять, чтобы ему сохранили жизнь, но и ему Дитер Бирц выстрелил в голову. У него необычайное хладнокровие! Его рука не дрожала. Он посмотрел на меня и сказал:
– Истребление низшей расы – благородная цель.
Я удивляюсь самому себе: я могу совершенно спокойно смотреть на эти вещи… Не изменяя выражения лица, я глядел, как фельдфебель расстреливал русского. Я даже испытывал при этом некоторое удовольствие.
Русские отступили. У нас даже нет сил стрелять им вслед.
Я сажусь на землю и смотрю по сторонам: всё в крови. Хочется уйти отсюда и не видеть ничего.
Вдруг один из молодых хватается за голову и кричит не своим голосом. Я подхожу и что есть силы бью его по щекам.
Он, очнувшись, держится за красные, то ли от крови, то ли от моих ударов, щёки и молчит.
Еще одна атака русских отбита. Многие из прибывших прошлой ночью убиты в своем первом бою, убиты сразу от первых пуль. Теперь мы должны каким-то образом вынести своих раненых.
Русские не дают высунуть голову из окопа. Их пулемёт стрекочет, и пули, звеня, вонзаются в бруствер нашего окопа.
С нейтральной полосы слышны стоны и мольба. До ночи раненые будут лежать там, истекая кровью.
То, что русские будут так отчаянно защищаться, никто не мог предвидеть.
В прошлом году они сдавались пачками, а сейчас пленных почти не стало. И смерть, смерть ходит кругами, она не хочет уходить из нашей роты. И не успокоится, пока не заберет всех нас.
Ночью мы выносим раненых. Днём это невозможно. Многие не дождались нас. Мы опоздали вперегонки со смертью. Из тех, что мы вынесли живыми, многие не выживут.
