Санитарная машина полная под завязку. У них даже нет сил стонать. Смотрят на всё безучастно, кажется, им всё равно, выживут они или нет.
Сталинград близко. Иногда, кажется, вглядываясь в степную даль, я вижу этот город. Я помню, как мы входили в опустевший Минск, в почти не тронутый войной Смоленск и вот очередь Сталинграда. Каким будет этот город? Наверное, не хуже тех, где я уже побывал. Город есть город, это не чистое поле.
Как только мы займём Сталинград, я буду гулять по улицам, купаться в великой реке. Я пошлю отцу фотографии на фоне Волги, пусть радуется. Напишу Хелен, пусть знает, какой я герой.
Я никак не отвыкну мыслить категориями сорок первого, а сейчас сорок второй. До Волги близко, до города ещё ближе. Надо пройти эти километры.
Солдатские километры не бывают прямыми. То сто метров бежишь вперёд, поспевая за танками, глотая поднятую ими пыль, то ползёшь, вжимаясь в землю и вздрагивая вместе с землёй от близко разорвавшегося снаряда. И кажется, что сегодня нам повезёт, и мы доберёмся до этого проклятого города.
И как только я ступлю на первую улицу, русские будут сдаваться. Почему же они сейчас не сдаются? Может, у них некому сдаваться? Кто тогда с нами воюет? Или мы воюем с пустотой. Но эта пустота огрызается огнём. От этой пустоты мои друзья и знакомые гибнут каждый день.
Приёмник каждый вечер до хрипоты орёт:
– Сталинград наш. Или почти наш. Наш, наш, наш…
Хочется взять и грохнуть его о землю. Чтобы он замолчал навсегда или сказал правду.
Мы наступаем, наши танки ревут и рвутся вперёд. Мы бежим пригибаясь. Лучше глотать выхлопные газы, чем захлёбываться собственной кровью.
Русские накрыли нас. Снаряды рвались без перерыва. И танки, те, что ещё не горели, остановились и стали отползать задним ходом.
Наступление провалилось. И мы ползём назад, стараясь сохранить свои жизни. Среди тысячи взрывов и свистов ты различаешь свой.
Стомиллиметровый снаряд узнаёшь по звуку, ложится рядом. Инстинктивно замираешь и вжимаешься в землю. Осколки летят над головой. Теперь вскакиваешь, бежишь, догоняя остальных.
Окопы, как спасение. Все целы, и это радует.
Пирожок злой оттого, что наступление не удалось. Он вообще сильно переживает любую неудачу. Его лицо багровеет. С губ срываются ругательства. Левая рука трясётся, ладонью правой бьёт по стенке окопа, чтобы хоть на чём-то выместить своё раздражение.
Все, все, стоящие с ним в рядом, виноваты в том, что атака не задалась. Все, кроме него. Наоравшись, замолкает и сгорбленный уползает в свою нору.
Взвод облегчённо вздыхает. Можно расслабиться, он не скоро вылезет наружу. Все закуривают, на войне некурящих нет.
Новички, первый раз попавшие в переделку, ещё никак не успокоившись, возбуждённо дышат. Остальные невозмутимы.
Даже если смерть заберёт кого-нибудь из нас, мы не будем сильно переживать. Наши сердца окаменели. Мы не были такими. Война нас сделала бездушными. Война.
Три раза мы атаковали русских и три раза нас отбрасывали назад.
Словно побившись головой о каменную стену, наше командование, наконец, осознало, что здесь не пробить оборону русских. Бессмысленные, кровавые атаки прекратились.
Но во взводе царило уныние. Мы не можем продвинуться вперёд. Мы уже неделю топчемся на месте. Мы побеждали, мы только побеждали. Мы привыкли побеждать. Сколько раз мы это делали. Что мешает теперь? Что?
Стоять на месте – это гибель. Германии нужна победа в этом году, нам нужна победа. Мы не в силах пережить ещё одну зиму.
Многие говорят: если до наступления зимы не наступит конец войне, то пешком уйдут из России.
И погода с дождями и сильным ветром нагоняет тоску. Хочется не плакать, а выть.
Приемник здесь, на передовой, – единственная связь с миром. Мы слушаем, что творится в мире, и думаем, неужели никто не знает, как мы здесь страдаем.
Радио передаёт бравурные марши. Музыка умиротворяет нас.
После диктор радует хорошими сообщениями с фронта. Даже про Сталинград сказано, что армия наступает. Но мы-то стоим на месте. Может, наступают все, кроме нас. Почему мы не движемся к цели? Вот она рядом, она совсем рядом – это Сталинград, это Волга.
Пирожок успокоился, вылез из своей норы и, наткнувшись на меня, говорит напыщенно, скорее, чтобы успокоить себя:
– Мы скоро выиграем войну. Пол-России мы захватили. Наши резервы неисчислимы. Питание замечательное. Зимнее обмундирование будет. В мае я слушал речь Гитлера. Он сказал, что до конца этого года с русскими будет покончено. И ещё нам на помощь едут дивизии из Франции и Германии. Как только они прибудут, начнётся последнее большое наступление. Сталинград будет взят. Москва и Ленинград падут сами. Война с Россией будет окончена. Сталину некуда будет деваться, он подпишет капитуляцию.
Его рука касается моей руки, словно ищет опоры. Я согласно киваю головой, ёжась от пронизывающего ветра. И все стоящие, в ожидании, когда он уберётся к себе и не будет мешать жить, словно болванчики, вместе со мной тоже кивают головами.
Пирожок уползает в свою нору. Я не сомневаюсь в победе, но мысль, что это произойдёт не скоро, не покидает меня.
