Она вышла, чтобы не смущать Ивана. А Евсей явился с вставленной в роготульку дымящейся самокруткой и сказал радостно:
– Душу отвёл.
И посмотрев на Ивана, произнёс:
– На, затянись, легче будет.
Ивану курить не хотелось, но он втянул в себя сладковатый дым. Голова закружилась, и он слегка закашлялся.
Вошла медсестра, забрала у Ивана «утку». Иван и покраснеть, как следует, не успел, как она исчезла. Евсей только успел радостно сказать ей вслед:
– Метеор, а не девка.
– А ты женат? – поинтересовался Иван.
– Война, куды тут жениться?
– Город то не сдали?
– Держатся.
И Ивану стало радостно, что не зря он свою кровь пролил. Стоит город. Стоит.
– Что нового в мире-то делается? – спросил Иван, желая, чтобы Евсей оставался с ним, а не шел крутиться возле медсестёр.
– Война, – безрадостно ответил Евсей.
– Фронт-то далеко?
– Пока не слышно.
– Значит, далеко, – заключил Иван и закрыл глаза. А когда открыл, Евсея в избе не было.
– Дело молодое, – подумал Иван.
Мог бы ходить, сам бы пошел бы к медсёстрам. К обеду явился Евсей, но новостей не принёс. Лег на постель, сложил руки на груди и обиженно произнёс:
– Кому я нужен с обожженной мордой, да без медалей.
– Не переживай, будет и на твоей улице праздник.
– А я и не переживаю, это я так, к слову, – отвернувшись к двери, безрадостно сказал Евсей. – Им лейтенантов подавай. А я что – шантрапа чумазая.
Через неделю Иван встал, но каждый шаг отдавался болью в ногах, поэтому, выйдя на крыльцо и полюбовавшись на небо и солнце, вернулся и лёг.
Евсея не было. Он в ожидании выписки болтался возле медсестёр. Перед отъездом положил Ивану на подушку пачку махорки, коробку спичек и сказал безрадостно:
– Прощевайте. К своим хочу, мочи нет. Здесь тоска одна.
Ивану грустно расставаться с ним, но что делать, война не кончилась. И когда она кончится? Когда?
Дверь скрипнула и закрылась. Иван остался один. Нехотя встал и собрался пойти на улицу.
Дверь распахнулась, и внесли раненого. И пока перекладывали, Иван заметил, что у того две забинтованные кровяные культи вместо ног. Санитары положили на освободившуюся кровать и ушли.
– Господи, – неожиданно вслух произнёс Иван. И уже идти на улицу не хотелось, сел на свою кровать, смотрел на изувеченного соседа и думал: «Вот несчастье человеку досталось. Как же он теперь без ног-то, кому он такой нужен? Вот обуза-то. Вот несчастье-то».
Погоревав за судьбу соседа, лёг и долго не мог заснуть. Одна мысль, что и с ним могло такое же случиться, не давала покоя. И все-таки сон сморил.
Проснулся от крика. Сосед метался по кровати, бил кулаками по матрасу и кричал криком раненого зверя. Иван поднялся и подошел к нему.
– Ты чего? Болит?
– Ноги, ноги где? – стуча кулаками по кровати, кричал, брызгая слюной, тот.
Иван не нашелся, что ответить. Пока человек не переживёт своё горе, пока не наболеется душа, не успокоится.
А тот, перестав метаться, затих. Иван услышал, как он, всхлипывая, плачет. Плачет, не стесняясь присутствия чужого.
Ивану стало не по себе, оттого что ничем не может помочь человеку. Вышел на улицу, посмотрел на солнце, на непроснувшийся госпиталь, на туман, висевший над рекой, и захотелось ему домой. Так захотелось, хоть вой. Взял бы и побежал в родную сторону, а потом хоть помирай.
Вернулся в избу, сосед лежал тихо. Иван, испугавшись, даже подумал:
– Не помер ли?
Но тот тяжко вздохнул. Иван, стоя у порога, спросил:
– Закурить не хочешь?
– Давай, – согласился тот.
Иван долго крутил самокрутку, чиркнув спичкой, поджёг. Затянулся и передал соседу. Тот курил и смотрел в потолок, словно там написано, как ему, калеке, жить дальше.
Молчание затянулось. Иван, собравшись духом, сказал:
– Люди и без ног живут. И женятся. На протезах не побегаешь, но ходить можно.
– А в деревне-то как, не косить, не пахать, не за скотиной ходить.
– А у нас в деревне комбайном человеку две ноги враз – и готово. Так он выучился на счетовода. А ты молодой, можешь и агрономом стать.
Конечно, Иван врал про счетовода, но сейчас не видел в этом плохого.
– Счетоводом, говоришь? – повернувшись лицом к Ивану, спросил сосед.
– Счетоводом, – подтвердил Иван.
Лицо безногого просветлело. И та тяжесть, всё это время висевшая в воздухе, исчезла.
– Чего есть не несут? – суетливо сказал Иван.
– Принесут, куда денутся.
Сидевшая на подоконнике муха проснулась и стала биться в стекло. Сизый дым стелился по потолку. И лучи солнца желтыми квадратами сияли перед печкой.
Дверь отворилась, на пороге стояла та же девчушка с двумя тарелками в одной руке и с хлебом в другой.
Кошка прошмыгнула за ней. Остановилась у порога, втянула воздух, посмотрела на незваных гостей, поселившихся в её доме, осторожно прошла и улеглась на жёлтый квадрат перед печкой и стала себя вылизывать.
Сосед Ивана уже с другим настроением, глядя на девушку, сказал снисходительно:
– А ты переживал.
И уже переключившись на вошедшую, принимая из её рук тарелку, спросил:
– Звать-то как?
– Глаша.
– А я думал, Матрёна.
Она зарделась и, смущённая, убежала, словно боясь дальнейших расспросов.
