Григорий отмахнулся, вытирая слёзы. Ивану захотелось погладить его по руке, чтобы показать своё расположение, но руки, налитые свинцовостью, не слушались, и он только моргнул глазами.
Григорий склонился над ним, словно боялся не расслышать, как ему казалось, сказанное Иваном. И Иван сказал, скорее с просьбой, чем с возмущением:
– Ты мне весь свет застишь.
– Чего? – не расслышав, спросил Григорий.
Иван тихо выругался. И Гришка отошел в сторону, готовый каждую секунду по мановению руки подскочить к Ивану.
Приехали подводы из медсанбата за ранеными. Дошла очередь и до Ивана. Григорий стоял в стороне, боясь, что если подойдёт, то Иван обругает его опять.
Подводы дернулись и поехали. Григорий двинулся следом, потом остановился и смотрел им вслед.
Везли долго. Каждая кочка или неровность отдавались болью во всём теле. Хотелось пить. Но широкоплечий возница не расслышал слабого голоса Ивана. А может, устав от стонов раненых, очерствелой душой не слышал ничего.
Въехали в деревню. Возница слез с телеги и стал поправлять упряжь. Подошла старушка с крынкой молока.
Иван нашел силы махнуть рукой, и она поднесла к его губам край. Сделав несколько глотков, Иван обессилено уронил голову и улыбнулся.
Старушка, глядя на него, вытирая слёзы концом головного платка, тихо повторяла:
– Война, война.
Возница хмуро посмотрел на Ивана и старуху, взгромоздившись на телегу, дернул вожжами и недовольным голосом крикнул:
– Но!
Телега вздрогнула, и боль отдалась во всём теле Ивана, ему казалась странной его беспомощность. Он с ненавистью посмотрел на спину возницы.
До обеда был весел и здоров, а сейчас может еле рукой пошевелить. И от этого он заплакал, проклиная судьбу, войну и немцев, пославших мину ему на горе.
Госпиталь был в деревне, стоявшей на пологом берегу, у небольшой речки. Пришел доктор, посмотрел на Ивана и сказал:
– На операцию.
Санитарки ловко переложили его на носилки, внесли в избу и положили на стол.
Не успел Иван как следует оглядеться, вошёл врач в марлевой маске и очках, следом две медсестры.
Ивану стало не по себе. Он испугался, подумав, что этот человек будет его резать. Резкий запах эфира ударил в нос, и он провалился в небытиё.
Очнулся в другой избе на кровати весь голый, накрытый серой холщовой простынёй. Соседние кровати были пусты. Солнце сверху заглядывало в окно.
Ивану хотелось взглянуть, что там за окном. Но едва пошевелился, пытаясь приподняться, как боль пронзила все тело. Захотелось пить. И он, собрав последние силы, постучал по краю кровати. На стук никто не явился.
И злость овладела Иваном. Стал он ругать и госпиталь, и медсестёр, которые бросили его здесь и забыли.
Но дверь скрипнула, вошла молоденькая девушка с миской дымящейся молочной каши и села рядом с его кроватью на табуретку и спросила:
– Кушать будем?
Иван улыбнулся, радуясь её светлому личику, и подумал о своей сестре. Она помешала кашу и поднесла ложку к его рту. Он захотел сам есть, но руки ещё не слушались. Проглотив ложек пять, он расслабился и закрыл глаза. И сквозь полудрёму услышал, как дверь скрипнула и закрылась.
Когда зашло солнце и наступила ночь, Иван не заметил. Он спал, и даже сны не тревожили его израненную душу.
Разбудил его незнакомый голос:
– Эй, браток, закурить не найдётся?
Иван открыл глаза. Над ним стоял парень с опалённым лицом, с выжженными ресницами и бровями. Он вернул Ивана в действительность. И хотя боли не было, но усталость от лежания давала о себе знать.
Муха села на лоб Ивана, а поднять руку и согнать нахалку не было сил. Парень махнул забинтованными руками, муха взлетела и стала биться в стекло.
– Ты чьих будешь? – наконец выдавил из себя Иван.
– Танкист, танкист я. Вчера горели. Пантелеймона осколком в голову. Командира там насквозь, прямо насквозь там командира. Витьке, как с гуся вода, ни царапинки. А я замешкался, а танк как пыхнёт, насилу выскочил. Руки только пожёг.
Он поднёс к лицу Ивана забинтованные ладони.
– Танк нам с ремонта дали. Первый экипаж погиб весь, целиком, никто не спасся. Никто. Дырку заварили, двигатель заменили и нам. Раз битая машина – не будет нам счастья. Так и случилось.
Он помолчал, словно собираясь мыслями, и продолжил:
– А командира прям насквозь. А на Витьке не царапинки. Во дела. Танкисты самый горемычный народ. Табачку бы, второй день не курю. Хоть помирай.
– Да я, – проникшись сочувствием к нежданному соседу, сказал Иван, – сам только с операции, где шинель и сидор, не знаю. А табачок там должен быть. Знатный табачок, нутро продирает аж до костей. Да где ж теперь всё это сыщешь?
– Да, – согласился танкист с Иваном.
– Звать-то тебя как?
– Евсеем.
– Слышь, Евсей, сходи позови кого. По малой нужде охота, мочи нет.
– Эт я сейчас, эт я мигом.
Дверь резко скрипнула, и Иван услышал, как Евсей кричал кому-то с порога:
– Эй, чего стоишь? Человеку помощь нужна.
Вошла молоденькая медсестра, та, что кормила его вчера. И Ивану стало стыдно, что он, здоровый мужик, не может совершить такого простого дела. Он даже покраснел, пока она управлялась с его «хозяйством».
