И после, когда мы бывали на полковом кладбище, меня не покидала мысль, что в его могиле никого нет. А он собрался и ушел домой. Ему до чёртиков надоела война. А руку оставил нам, чтобы и мы, и Пирожок, и все, все, все поверили, что он убит.
Гитлер объявил, что Сталинград будет взят к тридцатому сентября. Наступило тридцатое сентября. Но Сталинград не наш.
Мы целый день слушали радио. Но радио молчало о нас так, как будто на нашем фронте наступило затишье или перемирие. О нас словно забыли.
Сталинград почти наш, но никто не скажет – он наш. Им всем надо приехать и посмотреть, что здесь происходит.
Им в Берлине кажется, что мы купаемся в мраморных ваннах, едим сахарные пирожные, надеваем махровые халаты и идём гулять. Когда же они протрезвеют? И увидят жизнь такой, какая она есть на самом деле. Нашу жизнь.
Вчера я охотился на вшей. Убил семнадцать больших и девять маленьких. Это моя победа. Не так-то легко изловить этих тварей и, раздавив между ногтями, услышать хруст. И этот звук вызывает радость. Это мои семнадцать маленьких побед.
Гитлер – наша надежда. Кто, кроме него? Почему армиями управляет не он, а бездарные генералы, которые вдвоём не могут взять один-единственный город. Паулюс и Гот. Шестая и четвёртая армии бессильны перед горсткой русских. Или мы победим, или зима добьёт нас. Я думаю, успокаивая себя:
– Бог любит нас. Гитлер с нами. Кто, кроме него?!
Но ветер гонит морось, и я спрашиваю, ни к кому не обращаясь:
– Где дивизии из Франции? Где?
Они не хотят ехать. После французского вина, девушек и тёплой погоды считать каждый лишний глоток затхлой воды и не дождливый день счастьем.
Я перестал слушать радио, верней, не перестал слушать, а научился пропускать мимо ушей сказанное. Так, словно меня это не касалось. А касалось кого-то другого, кто верит в то, что говорят по радио. Наверное, устав от войны, я протрезвел. Но мне от этого только хуже. Только больнее.
Отец перестал спрашивать в письмах, когда мы возьмём Сталинград. Хелен не отвечала. Значит, вышла замуж. И запасной вариант ей не нужен. Ну и хорошо, воздушные замки рано или поздно рассыпаются.
Гитлер, выступая в рейхстаге 30 сентября 1942 года, заявил:
– Мы штурмуем Сталинград и возьмем его, на это вы можете положиться… Если мы что-нибудь заняли, оттуда нас не сдвинуть.
Но это не было правдой. Правдой было то, что шли непрерывные бои. И эти слова вызвали раздражение. Но русские начали обстрел, и раздражение сменилась страхом. И мне ужасно надоело жить, и я воскликнул:
– Господи, когда же я умру?
Но я не умер. Посмотрел на подошедшего Пирожка и, глядя ему в глаза, спросил:
– Когда мы, чёрт возьми, войдём в этот город?
От неожиданности он ничего не ответил, а, отстранив меня рукой, прошёл мимо, даже не выругавшись в мой адрес.
Через три недели фюрер добавил:
– Сталинград в наших руках.
Но это опять не было правдой… Почему его обманывают. Люди вокруг него питаются ложью. Но мы-то здесь. И нам это блюдо не подходит.
Сталинград не в наших руках. И неизвестно, когда будет наш. Если будет. Но я верю, что будет, будет, будет наш. Что написать отцу на его надоевший вопрос. Побыл бы ты, отец, здесь хотя бы один день, хотя бы один час.
Услышав свист, Иван вздрогнул, а припасть к земле не успел. Рядом разорвалась мина.
Боли не почувствовал. Невыносимое жжение возникло в левой руке и в обеих ногах, и Иван, сам того не желая, присел на землю. Сил встать нет, ноги стали как ватные. Кровь, словно спешила вырваться наружу. Он зажал рану и провалился в небытиё. Голоса двух человек вернули его в реальность.
– Готов, – мрачно сказал остановившийся над Иваном санитар.
– Да не, вроде живой, дышит, – возразил другой и радостно добавил: – Дышит. Тебе, Егорыч, всех только закапывать.
– Всё одно долго не протянет. Вон сколько кровищи. Не жилец.
Иван хотел возразить тому, второму, но сил не было. И он открыл глаза. Первый радостно улыбнулся и со словами: «Терпи, браток», – стал перевязывать Ивана.
То ли от душевного тепла, то ли от перевязки стало легче. Он вздохнул и улыбнулся.
– Ничего, – тараторил первый, – в госпитале тебя починят. И опять будешь как новенький.
Иван молчал. Они подхватили и потащили его к стоящей недалеко подводе. Положили на доски.
Возница обернулся и спросил:
– Всё или ещё будет?
Они ушли, ничего не ответив. Через некоторое время вернулись и один сказал:
– Трогай.
Телега качнулась, и Иван ощутил всю сидевшую в нём боль. Он слегка застонал, и идущий за телегой санитар сказал:
– Потерпи, скоро на месте будешь.
Вдруг появился Григорий. И лошадь, словно по мановению руки, остановилась.
Возница, недовольный, не понимая, в чём дело, слез с телеги и подошел к лошади. Приглядевшись, узнал Григория, поэтому взобрался на место, сел и затих.
Иван испытал чувство расслабленности. Не было ни боли, ни тревоги, никаких забот в целом мире. Только Григорий, склонившись над ним, плакал.
И Иван удивлялся, чего он плачет. Ведь и ему, как и Ивану, должно быть хорошо. И всем, всем должно быть хорошо, как и ему. И он тихо спросил:
– Чего ты?
