– Разрешите, товарищ лейтенант! – раздался от входа голос.
Соколов и старшина обернулись. В дверях стоял один из автоматчиков в порванном маскхалате и старик в рваном ватнике, старой цигейковой шапке. Старик стоял, согнувшись в поясе, опираясь на суковатую палку, и улыбался грустной улыбкой.
– Вот, местный, просится увидеться с командиром. – Автоматчик посмотрел на старика.
– Чего тебе, отец? – спросил Алексей.
– Что ж вы, сынки, так долго не приходили? – Старик снял шапку и пригладил реденькие пегие волосы на макушке. – Думали, уж совсем нас бросила советская власть.
Соколов стиснул зубы и еле удержался, чтобы не опустить глаза. Не пристало командиру Красной Армии опускать глаза, тем более когда вопрос задает народ, который тебя одевал, обувал, кормил, пока ты учился военному делу. И этот народ вправе знать, а что же не так, почему обученные командиры с красноармейцами бросили свой народ и отошли на Восток. Алексей смотрел на старика и думал, что надо отвечать, за сожженные города надо отвечать, за погибших мирных людей, которых он поклялся защищать. И подумалось молодому лейтенанту, что он готов выслушивать упреки и вопросы вот таких стариков, лишь бы идти на запад, гнать врага. Лучше так, чем отступать. И вот они гонят. Началось!
– Никогда, ни единой минуты никто не думал бросать свой народ, отец! – уверенно заговорил Соколов. – Сколько солдат полегло в этих боях с начала войны, не сосчитать. Силен враг, очень силен, отец! Но мы бьем его и будем бить все сильнее. Ты знаешь, какую огромную армию фашистов мы окружили в Сталинграде? Окружили и уничтожим! И погоним врага, и уже гоним.
– Дай-то бог… – проговорил старик. – Отмаялись, значит. Восстанавливать село нам теперь или как? Отстраиваться можно или бои еще будут? Меня ведь народ прислал, не сам я любопытствую. Ответа хотят от командира, как от представителя советской власти.
– Скажу честно, кривить душой не буду, – решился Алексей. – Бои еще будут, может, и враг ненадолго к вам нагрянет. Но мы его гоним, старик, крепко гоним.
– Значит, уйдете, – поник головой дед. – Ну что же, армия воюет по своим законам, а нам терпеть, покуда совсем не победите. А когда знаешь, что победите, то и помирать не страшно. Я смотрю, ты там пленных нагнал на площадь? Что делать с ними надумал? Расстреляешь или с миром отпустишь?
Выделять охрану для пленных, гнать их в свое расположение – это означало ставить под угрозу выполнение задания, ослабить и так свои небольшие силы. Расстрелять всех? Ненависть позволила бы. И у солдат рука бы не дрогнула поставить два десятка румынских солдат к стене и застрелить. Они такие же враги, как и немцы, они такие же фашисты, как и итальянцы со своим Муссолини. Но что-то внутри сопротивлялось такому поступку. Интуитивно Алексей понимал, что если он поступит так с пленными, сам опустится до уровня этих вурдалаков. А он должен быть выше, он не должен уподобляться врагу, его низости и подлости. Нет, пусть государство решает их судьбу, те, кто уполномочен это решать, пусть народ скажет свое слово. Есть власть, есть суд. Вот пусть и судят!
На улице вдруг стали раздаваться крики, среди мужских голосов послышались резкие женские возгласы. А потом воздух прорезала автоматная очередь!
– Твою мать! – рыкнул старшина и, сорвав с плеча автомат, бросился на улицу.
Двое автоматчиков держали девушку за руки, а пленные итальянцы боязливо и затравленно пятились, вжимаясь спинами в бревна сенного сарая. Девушка рвалась из рук солдат, билась в истерике. Старенький платок сполз с ее головы на шею, русые волосы растрепались. Под распахнутой не по росту ватной фуфайкой у девушки была латаная-перелатаная вязаная кофта, юбка, сшитая из скатерти. Ее тонкие ноги белели в растоптанных валенках, скользили по снегу.
– Отставить! – крикнул Соколов. – Что тут произошло?
Две женщины из группы местных жителей, стоявших в сторонке и прижимавших к ногам малолетних детей, подбежали, обняли девушку и увели в дом. Ноги у несчастной подгибались, приходилось чуть ли не нести ее на руках.
– Откуда она только выскочила, – оправдывался молодой солдат, отсоединяя от своего автомата барабан и укладывая его в брезентовый подсумок на ремне. – Выскочила как бешеная, у меня автомат не на ремне, а в руке был. Она его выбила, схватила и по пленным очередь. Еле-еле успел перехватить руку. Она бы весь барабан в них выпустила.
– Аника-воин! – недовольно стал отчитывать солдата Заболотный. – А если не она, если кто из пленных подбежал бы к тебе и выбил автомат? И тогда не в них, а в вас выпустил бы весь барабан. Ты на войне или в клубе семечки лузгаешь?
– Так за ними я следил, а она же своя! – стал оправдываться автоматчик. – От нее я не ожидал.
– Своя… не ожидал, – передразнил солдата старшина. – Под трибунал захотел! Трое суток ареста! Отбудешь, когда вернемся.
– Есть трое суток, – опустил голову солдат.
