Оставив Омаева отогреваться, Алексей выбрался из танка и посмотрел на небо. Постепенно к вечеру облачность снижалась. От горизонта до горизонта все затягивала серая безликая пелена. Самолетов в воздухе не было видно. Пока не стемнело, Алексей приказал горелками и дизельным топливом разогреть горячее питание и хорошенько накормить экипажи. Потом, укрывшись в танковой башне и включив фонарь над головой, они с Сайдаковым в очередной раз углубились в изучение карты.
– Цель у нас с тобой одна – подтвердить еще раз показания пленного полковника, – постукивая по карте карандашом, сказал Соколов. – Наблюдения за железной дорогой и шоссе подтверждают нарастание активности аэродрома. Подобраться к нему мы не сможем. Ни на танках, ни пешком. Кругом открытое пространство. Укрыться негде. А нам, чтобы что-то важное увидеть, нужно подойти к самой проволоке. Думаю, вывод напрашивается один: атаковать колонну на дороге, захватить документы военнослужащих, убедиться, что они относятся к вспомогательным частям «люфтваффе», захватить по возможности техническую документацию, формуляры, накладные транспортные документы перевозимых грузов.
– Значит, надо ночью передислоцироваться куда-то ближе к шоссе. Наверняка завтра опять будет пасмурно, низкая облачность, может, даже снег пойдет. Значит, авиации в воздухе не будет.
– Вот здесь. – Алексей показал на карте участок шоссе. – За этим поворотом уже открытая местность до самой Тацинской. Здесь лесочки и пара возвышенностей. И вот на этом участке самое хорошее место для нападения на колонну. В обе стороны обзор, и нас никто со стороны станицы не видит. Там, где лесочки, удобнее засаду устроить, но там мы не видим хвоста колонны. И не знаем, что идет за ней, может, там танковый батальон направляется к аэродрому.
– Ладно, ударить мы ударим. Шестью танками на шоссе можно много металлолома наделать. Вопрос, куда потом отходить. Назад на Иваново? Там снова могут быть румыны, а заодно могут успеть окопаться как следует. Балками и оврагами нельзя – там снега сейчас намело. Остается только открыто по дорогам. Если тем же путем: минуя Иваново, обойти с юга Зеленодольное, а потом прямиком на Новоалексеевской?
– Тут обязательно есть вражеские гарнизоны, и должна была пройти информация о русских танках в тылу. Нет, если нас только краем глаза заметят, то сразу поднимут тревогу. Снова русские появились! Теперь-то румыны наши силы знают. А они у нас уже и меньше стали. Пойдем на север вдоль железной дороги. Смотри, вот здесь просека обозначена, с севера линия электропередач. Думаю, что до войны тянули ее на юг, но не успели закончить. Просека есть, а столбов на ней нет. Напрямик, если просека чистая, мы пройдем и сократим путь километров на тридцать.
Илья Коробков затянул зубами бинт на предплечье и опустил рукав гимнастерки. ППШ били короткими экономными очередями, но звуков очередей было уже совсем мало. Четыре или пять, посчитал Коробков. Он повернулся на сиденье и откинул бронированную дверку, соединявшую водительскую кабину с задним отсеком.
– Живы, славяне?
– Держимся, – отозвалось сзади два голоса. – Только мы с Самсоновым и держимся. Петруха, кажется, кончился. Не довезли.
– Мало нас, – угрюмо отозвался Коробков, проверяя, как действует раненная рука. Действовала она плохо, повернуть руль «ханомага» ему удавалось еле-еле. – Нет у нас выхода иного. Нельзя нам умирать. Рано еще. Документы везем, разведданные. Ну что, последний рывок?
Взревел двигатель бронетранспортера, со скрежетом включилась первая передача. Коробков, стиснув зубы, стал отпускать сцепление, и машина, кренясь на левый бок, медленно поползла на пригорок. Илья посматривал в боковое зеркало заднего вида. Там горел с развороченным боком второй бронетранспортер. После прямого попадания снаряда в нем не выжил никто. Успел только вывалиться через дверь весь в огне Жорка Лопухин, но тут же упал, срезанный пулеметной очередью.
А третий бронетранспортер увяз в снегу чуть дальше. Там старшина с пленным фрицем и еще пятью ребятами. Все, кто был цел, прикрывали отход раненых товарищей, которым командир отдал пакет с документами. И сейчас они продолжают отстреливаться от наседавших фашистов. Сколько еще продержатся? Пять минут, десять. Патронов почти не осталось. Все трофейные ленты к пулеметам расстреляли три часа назад, когда прорывались через немецкие позиции у села.
Глаза застилал туман от нестерпимой боли, рана пульсировала и ныла так, что к горлу подступала тошнота. Коробков пытался думать не о боли, а о том, чтобы довести машину до своих передовых окопов. Старшина запретил пускать серию ракет, пока до своих не будет хотя бы километр. А где тут километр, где тут сто метров? Несколько пуль со звоном ударились сзади в металл.
– Тяни, тяни, вражья машина, отрабатывай свою жизнь! – рычал Илья. Точнее, ему думалось, что он рычал, а на самом деле из его горла вырывался сдавленный стон.
