Заработали двигатели, командиры машин поспешно забирались на броню. Шесть танков, не зажигая фар, один за другим разворачивались и уходили по улице к окраине поселка. Алексей смотрел вперед и вспоминал минуты прощания с немецким полковником. Пленного погрузили через задний люк в бронетранспортер, уложили на солому его раненную ногу. Автоматчики грузили боеприпасы, трофейные пулеметы с коробками лент, а немец все не сводил глаз с русского лейтенанта. Наконец он решился и позвал Соколова.
Алексей подошел, но ничего нового не услышал от полковника, тот снова начал уверять его, что не хочет продолжения войны, что благодарен русскому лейтенанту. А потом даже протянул танкисту руку для пожатия. Соколов смотрел на эту трясущуюся руку, а сам думал о том, что из тридцати двух десантников он отправляет домой всего шестнадцать человек, из которых половина ранены. Раскаявшийся враг может рассчитывать на снисхождение, может – даже на жалость, но не на уважение. Нельзя уважать мерзавца и негодяя, который убивал и был уверен, что он вправе делать это. Алексей подумал, что очень хочет дожить до того времени, когда увидит, как вот так же дрожит рука у Гитлера. Как тот заискивающе смотрит в глаза советским генералам, а может, и самому Сталину. Смотрит и тянет руку, а она у него предательски трясется.
– Как поросячий хвост, – пробормотал Соколов, увлекшись своими мыслями.
– Не понял, командир, – тут же отозвался по ТПУ голос Логунова.
– Ничего, Василий Иванович, – хмыкнул Алексей, поправляя на голове шлемофон. – Просто подумал о победе. О победе в этой войне. Какой она будет, вот бы узнать.
– Нормальной она будет, – зло проговорил Логунов. – Не скажу, что я человек такой уж невоспитанный и испорченный заводскими окраинами, но на развалины Берлина я бы помочился с большим удовольствием.
– Фу, как некрасиво. Еще будут думать о нас как о варварах, которые ворвались в цивилизованный город, – засмеялся Бочкин. – Нет, надо будет открыть их самый большой театр в Берлине. И чтобы все, кто участвовал в штурме города, собрались там, уселись в удобные кресла и послушали хорошую музыку.
– А ты привез бы туда свою Лизу, чтобы она спела? – спросил Омаев. – Красивая мечта.
– В город на танке не поеду, – с кряхтением ворочая рычагами, подал голос Бабенко. – В городе нас сожгут в два счета… А жаль, что концерт не услышу.
Зима вносит свои поправки в тактику, это Соколов хорошо усвоил еще на занятиях в танковой школе, так говорили и так учили инструкторы. И второй год войны многому научил его. Спрятаться зимой с шестью танками очень трудно. Ни в овражек их от посторонних глаз не загонишь, потому что они увязнут там, в глубоком снегу, ни в лесок не спрячешь, потому что в дебри лесного массива не проедешь, там снегу намело по самую башню. А на краю леса, недалеко от опушки, тебя будет видно. Деревья стоят голые.
Еще раз посмотрев на карту и оценив характер местности, Алексей поднялся на башню и приложил к глазам бинокль. А вот и решение! Всего в двухстах метрах от железнодорожного полотна в пойме речушки стояло два больших покосившихся сарая. А неподалеку остатки скирд. Кто-то грузил их на телеги, чтобы отвезти на корм скоту, а может, армейским лошадям. Да делали все торопливо и неаккуратно. Много сена лежало кучами под снегом. Две скирды вообще сняли только до половины.
– Паша! Сайдаков!
Заместитель взобрался к Соколову на башню и приложил к глазам свой бинокль. Он смотрел на заснеженную речную пойму, не понимая, что так заинтересовало здесь командира.
– Смотри, сараи большие. Наверняка здесь бахчи были, и сараи использовались как склады для собранного урожая. Оттуда их вывозили. Если одну стену разобрать, то почти вся «тридцатьчетверка» войдет.
– Ты хочешь там спрятаться? – с сомнением спросил Сайдаков. – Ну, два танка замаскируем в сараях, а остальные? Можно скирды набросать, остатки сена. Если танки сначала брезентом укрыть, да пушки опустить максимально, то замаскируем еще два танка. А остальные?
– Еще один ближе к железной дороге, в ивняк. Там снега больше. Брезент, а сверху забросать снегом. Главное, форму, очертания машины изменить. А еще один поставим на самом видном месте. Поставим криво, башню на бок, ствол пушки в землю. Пусть выглядит как давно подбитый. И тоже снегом забросать.
– По-наглому поставить? – засмеялся Сайдаков. – А что, хорошая мысль. То, что хорошо видно и понятно, не опасно!
– Вот твою «восьмерку» и поставим на видное место. Экипаж в дозор со стороны дороги. «Зверобоя» придется прятать капитально, больно надпись у нас приметная. До вечера понаблюдаем здесь. Оценим перевозки «по железке», за шоссе посмотрим, а когда смеркаться будет, тогда и примем решение. Так что давай, Паша! Без суеты, по две машины. Я последний.
