В этот самый момент над цехом как раз взвивается красная ракета, за ней – зеленая. Это значит: русские начинают контратаку… Итак, конец! Все оказалось бесполезным. Не понимаю, откуда у русских еще берутся силы. Просто непостижимо. Бессильная ярость овладевает мной. Первый раз за всю войну стою перед задачей, которую просто невозможно разрешить. Итог уничтожающий. Больше половины солдат убиты или тяжело ранены. Убитых удалось вынести только частично, так как противник продолжал преследование. Теперь цех снова полностью в руках русских».
А вот эти записи я нашел в вещах немецкого капитана Гельмута Вельца. Они датированы 11 ноября. Тогда еще фашисты надеялись на что-то, на помощь. А теперь… Теперь у них есть свой выбор. Или сдаться в плен, или смерть. И знаешь, нам на передовой все равно, что они выберут. Слишком сильна ненависть к врагу. Слишком много горя они нам принесли.
«Котел» теперь съеживался с каждым днем. Армейское руководство пыталось поддержать наш боевой дух быстрыми повышениями по службе и раздачей медалей. Несмотря на все превосходство противника, армия в эти дни разрушения совершала просто нечеловеческое усилие. Каждый день мы могли слышать, как тот или иной угол котла попадал под тяжелый обстрел русской артиллерии. Это означало, что там вскоре начнется атака, и зона окружения еще сократится. Нам стало известно из множества сброшенных на нас листовок, что русские предложили армии капитулировать. Завися в своих решениях от фон Манштейна и Гитлера, Паулюс ответил отказом – как и ожидалось. Что он чувствовал и что он думал лично, осталось неизвестным. У нас не было ощущения, что нас ведет во всем превосходящий нас командующий армией, хотя каждый чувствовал, что теперь нам необходимо энергичное руководство».
На рассвете следующего дня, отправив колонну Заболотного, Алексей подошел к нескольким старикам. Пятеро бородатых ветеранов надели ради такого торжественного случая свои потрепанные, застиранные, латаные-перелатаные шинели и шапки, в которых они воевали в прошлую германскую, а потом и в Гражданскую войну.
– Ты, командир, даже не сомневайся, – заверил старший из стариков, бывший казачий вахмистр Антипов. – Нам терять нечего, а перед героями не должно быть стыдно. Кто за Родину в бою полег, должен упокоиться со всеми почестями. Не обессудь, но все сделаем, как по православию положено, хоть среди убитых есть и коммунисты, и комсомольцы. Мы слыхали, что товарищ Сталин Православную Епархию восстановил, храмы открывать разрешил. Понимает он, что вера, она в руках солдата страшная сила. За Родину и за веру каждый на смерть пойдет и глазом не моргнет.
– Похороните так, как вам подсказывают ваши солдатские сердца, – кивнул Алексей. – А когда мы вернемся окончательно, поставим памятники всем погибшим. На каждой могиле.
– Сколько их по всей земле-то, – сокрушенно покачал головой Антипов. – Еще с той войны сколько не найдено. И в Полесье, и в Пруссии, и в Моравии. Но главное, чтобы они все были вот здесь. И в памяти народной.
Старик похлопал себя по левой стороне груди, и на ней отчетливо звякнули георгиевские кресты. Соколов отдал честь, пожав каждому ветерану руку, и повернулся к «Зверобою».
– По машинам! Заводи!
