Здесь мы услышали по радио приказ товарища Сталина, его поздравление с днем 25-летия победы Великой Октябрьской социалистической революции, его слова: «Недалек тот день, когда враг узнает силу новых ударов Красной Армии. Будет и на нашей улице праздник!» Надо было видеть, как загорелись глаза у наших хлопцев, как все многозначительно переглядывались, когда эти слова из приказа товарища Сталина, принятого радистами, разнеслись по отрядам, готовящимся к переправе через Днепр. Предчувствие радостных событий у меня было уже в Москве после приема в Кремле. Из разговора Сталина с нами я понял, что самое тяжелое осталось позади. Когда я вернулся в Брянские леса, мое настроение сразу передалось всем, хотя ничего определенного сказать людям я не мог. И вот вдруг в далеком пути до нас донеслись из Москвы слова нашего отца. Я подумал: вот ведь Сталин говорит сейчас уже открыто всему народу то, на что он нам тогда в Кремле только намекнул. Все мы поняли услышанные по радио слова Сталина так: «Смело, товарищи, шагайте через Днепр, не оглядывайтесь назад, не беспокойтесь – все в порядке, будьте уверены, что все идет так, как мы предполагали».
Как ни вспомнить было в этот день прошлогодние Октябрьские праздники, проведенные в глуши Спадщанского леса, под родным Путивлем. Тогда нас было несколько десятков бойцов, мы жили в землянках, как в волчьих норах, ставили вокруг себя мины, на которых иногда сами же подрывались; когда к нам приходили люди, бродившие в лесных дебрях в одиночку, мы говорили им, что нечего падать духом – надо бороться, а сами спрашивали себя: что будем делать завтра, если немцы опять начнут прочесывать лес – патронов больше нет, израсходованы последние, взрывчатка тоже на исходе, фронт отодвигается все дальше на восток. Принимая решения на первые боевые задачи, я говорил, подсмеиваясь над своей неопытностью в таких делах:
– Партизанская тактика еще не разработана; прежде чем задачку решить, треба хорошенько головой об сосну постукать.
Нет, просто не верилось уже, что были такие тяжелые дни, что всего год назад мы чувствовали себя как кучка моряков, потерпевших кораблекрушение, выброшенных бурей на чужой берег, что мы думали тогда о Москве, о Красной Армии, как о чем-то далеком, далеком. В Спадщанском лесу мы были счастливы уже только тем, что сумели передать свои координаты в Харьков, командованию Красной Армии, а сейчас мы идем на запад как частица Красной Армии, как ее разведка, как посланцы Сталина.
Мысль, что мы посланцы Сталина, – под этим лозунгом проходил наш рейд на Правобережье, – так подняла людей в собственных глазах, что некоторых просто узнать нельзя было, люди изменились и внутренне, и внешне.
Комиссар Руднев и начштаба Базима – до чего разные и по характеру, и по всем своим склонностям люди: один с юношеских лет служил в армии, другой всю свою жизнь отдал учительской работе; об одном говорили «орел», о другом – «душа-человек». Бывало, посмотришь в лесу на Семена Васильевича – усы подстрижены, закручены щегольски, чисто выбрит, шинель, туго затянутая ремнем, без морщинки, над воротником гимнастерки белоснежная полосочка – ну, прямо только из города человек приехал, а посмотришь на Григория Яковлевича, расхаживающего в каком-то балахоне, сшитом из одеяла, и подумать можно: а этот, наверное, никогда из леса не выходил, оброс как – ужас! И вдруг – что случилось с человеком! – и взгляд другой, и походка уже не та, и на внешность свою стал обращать внимание – в балахоне его уже не увидишь, щеки подбривает, бородку холит. У меня самого в Спадщанском лесу лицо так заросло, что люди пугались. Прошло это время. Теперь не побреешься пару дней, и кто-нибудь, намыливая у пенька щеки товарища, уже приглашает:
– Товарищ командир, не хотите побриться?
С мылом очень трудно было, но для бритья у каждого имелся обмылочек. Большой ценностью считался, на него можно было трофейные часы променять. В партизанской жизни по отношению человека к таким вещам, как мыло, бритва, почти всегда можно было судить о его моральном состоянии.
