- Нам нужна помощь. Мужчина, 23 года, закрытая черепно-мозговая травма, в сознании, состояние тяжелое, пульс нитевидный….
- Спасибо, пап, - бормочу я, еле поспевая за ним, несущимся по узкому больничному коридору.
- Если кто-то из его близких увидит тебя здесь, у меня будут большие проблемы, - бросает он не сбавляя шаг.
- Я знаю, но мне очень нужно его увидеть, - с мольбой в голосе объясняю я.
- Это ничего не изменит, - громом отражается от стен его голос.
- Я должна попросить прощения за то, что сделала, - продолжаю оправдываться я.
Отец резко останавливается, и я чуть не влетаю в плечо, покрытое медицинским халатом.
- Какой в этом смысл? Он тебя даже не услышит. Почти три года назад ты превратила парня в растение, а теперь вдруг решила извиниться.
- Пап, я знаю, что мне ничем не искупить свою вину, но это единственное, что я могу.
На миг насупленные брови разлетаются в стороны, а в суровом взгляде появляется жалость.
- Как же мне жаль, что за то, чтобы ты наконец стала человеком, кому-то пришлось заплатить такую высокую цену. Но здесь есть и моя вина. Прости меня, что проглядел твою болезнь, - кладет руку на мое плечо, и я цепляюсь за этот жест, пытаясь не улететь в пропасть.
- Нет, пап, ты не виноват, - шепчу я, с трудом преодолевая порыв обнять его.
- Виноват, но уже ничего не изменить, - проговаривает он и бросает взгляд на спасительные часы. - Он в палате «8А», а мне пора на совещание.
Уходит, или, лучше сказать, убегает, оставив меня наедине со своей виной.
Между мной и Димой какая-то пара метров, но ноги отказываются нести меня к палате «8А».
- Маша, - слышу я знакомый голос, и меня начинает колотить и обливать холодным стрессовым потом.
Оборачиваюсь и вижу прямо перед собой Алию в серой робе младшего медицинского персонала.
Столько раз я набирала ей сообщения в социальных сетях и стирала их, так и не отправив. Перед ней я тоже виновата. И перед Стасом. Один мой жестокий, сумасбродный поступок сломал столько жизней.
- Алия, привет, - выдаю я легкомысленное приветствие, такое неуместное в данной ситуации.
- Ты его пришла повидать? - спрашивает она, и я вся сжимаюсь в ожидании удара.
Мне бы хотелось, чтобы она отхлестала меня по щекам, потому что ее злость оправдана, но лицо Алии спокойно, а глаза не горят гневом.
- Да, - киваю я и тут же добавляю: - Я хочу попросить прощения.
- Неизвестно, слышит ли он. А если и слышит, то вряд ли понимает.
- Я знаю, но мне это необходимо, - я запинаюсь, а потом добавляю беспомощное: — И ты прости меня, Алия.
Она стаскивает с головы форменную шапочку, позволяя длинным темным волосам рассыпаться по плечам, и устало оседает на кушетку у стены. Я делаю несколько неуверенных шагов и сажусь рядом, на самый край.
- Ты знаешь, я так жалею, что не пошла с повинной, как Стас. Я же ведь тоже соучастница, - проговаривает она, глядя в стену.
- Ты не виновата. Ты же ничего не знала.
- Я знала тебя! - выкрикивает она, повернувшись ко мне. - Я знала, что ты что-то задумала, но не представляла, что такой кошмар.
- Алия, я чудовище, - соглашаюсь я и хватаю ее за руку.
Алия не пытается вырвать руку из моих пальцев. Просто сидит и глотает слезы.
- Стас вышел из тюрьмы в прошлом месяце, - произносит убитым голосом. - Я ему завидую. Он не струсил признаться тогда и искупил свою вину. А я теперь буду мучиться всю жизнь.
- Ты не должна мучиться, - уверяю я её, уже и сама плача. - Это все моя вина.
- Маш, я пытаюсь искупить вину. У семьи Димы нет денег на сиделку, и я ухаживаю за ним уже второй год.
Алия, которую я гнобила долгие годы, оказалась человеком с золотым сердцем: она пожертвовала ему свою жизнь, пока я была занята собой. Мне так стыдно за счастье, которого я недостойна.
- Как он? - спрашиваю, дико боясь услышать ответ.
- Плохо он, Маш. Ничего нельзя сделать. Даже в Израиле и Германии от нас отказались, - задумчиво произносит она, а потом вновь поворачивается ко мне и, всматриваясь в глаза, добавляет неожиданное: - Я не думала, что ты придешь.
- Я должна хотя бы попросить прощения.
- Так иди к нему, - говорит Алия, глотая слезы, которые крошечными жемчужинами скользят по смуглой коже. - Дима в палате «8А».
Сейчас или никогда. Вскакиваю на ноги и бегу по коридору, пока меня не останавливает табличка с надписью «8А». Делаю максимально глубокий вдох и приоткрываю дверь. Меня накрывает запахом тяжелой болезни: смесью хлора, лекарств и латекса.
Дима. Он так на себя непохож. Волосы отросли и почти скрыли неровность черепа, наращенного массивной титановой пластиной. Кожа в хорошем состоянии, но он очень худой - вся мускулатура давно истаяла, и остался только скелет, обтянутый кожей. Но хуже всего взгляд: там ничего нет - зрачки реагируют на свет, и только. Одно мое движение превратило красивого здорового парня в живой труп, который больше не побежит по траве, не улыбнется, не порадуется солнечным лучам на своей коже… Я отняла у него все, кроме жизни, от которой теперь нет толка.
Подхожу к кровати и касаюсь руки, из которой торчит порт для внутривенных вливаний. Слез сдержать не могу, и они падают на одеяло.
