Со временем Соланж немного пришла в себя и смогла кое-как ответить на обращённые к ней вопросы, впрочем, не слишком назойливые, поскольку всеобщее внимание было приковано к поверженному вепрю. Оценив плачевное состояние своего костюма, девушка приняла решение немедленно отправляться домой. Не могло быть и речи о том, чтобы продолжать охоту в таком виде: платье порвано и испачкано, волосы растрёпаны, повсюду синяки и царапины. К тому же Соланж оплакивала гибель своего коня и совсем не была расположена веселиться. Раздобыв лошадь у кого-то из ловчих, она вернулась в лагерь, где слуги уже расставляли столы для вечернего пиршества, а те из гостей, кто не принимал участия в травле, развлекали себя напитками, беседами и разными играми. Сюда уже дошли последние новости, и все разговоры предсказуемо крутились вокруг мастерского удара, которым граф Пиллар убил чудовищного вепря. Несчастная и измученная, девушка рассчитывала на поддержку кого-нибудь из родных, но в большинстве из них встретила скорее злорадно-насмешливое, нежели сочувственное отношение к своим невзгодам. Ей припомнили все грехи последних дней: и горделивое хвастовство собственными умениями наездницы, и выходку со встречей гостей. К тому же Соланж не сомневалась, что рано или поздно ей попадёт за гибель дорогого коня. Обиженная на весь мир, девушка решила ехать в Берлогу и не возвращаться даже на вечерний праздник. Ей вовсе не хотелось отвечать на бестактные расспросы, ловить сочувствующие, зачастую притворно, взгляды и слышать ахи и охи подвыпивших гостей.
Остаток дня Соланж провела в одиночестве и горьких раздумьях. Порой, девушке даже хотелось, чтобы утреннее приключение закончилось для неё не столь хорошо. Будь она серьёзно ранена, наверное, никто не осмелился бы злословить на её счёт. Всё семейство столпилось бы у постели больной и, кто знает, может статься и Честон Пиллар проявил бы чуточку больше заинтересованности в её судьбе. Но боги распорядились иначе, и некому было утешить юную Соланж в её печалях.
***
На следующее утро мужчины снова отправились на рыбалку — столь ранний подъём мог быть приравнен к настоящему подвигу после всех увеселений и волнений прошлого дня. На сей раз граф Честон с другом взяли лодку, чтобы порыбачить в водах живописного озера. Впрочем, Вальес Питерлен подозревал, что его приятель придумал этот ход лишь для того, чтобы иметь возможность хоть некоторое время провести в тишине и спокойствии. Собственно, Честон не слишком беспокоился о рыбной ловле, вместо этого он растянулся на дне лодки, заложил руки за голову, и глядел в небо, предаваясь своим мыслям и мало обращая внимание на клёв.
Майор уважал желание друга, но сам был слишком живой и словоохотливой натурой, чтобы долго хранить молчание. Они с Честоном толком не общались ни во время охоты, ни после, и теперь Вальес не мог удержаться от того, чтобы поделиться переполнявшими его мыслями. Честно посвятив полчаса или около того безуспешным попыткам выудить хоть что-нибудь стоящее в безмолвии, он всё-таки завел разговор с приятелем о событиях прошлого дня.
— Вчера вечером только и разговоров было, что о твоём подвиге, — начал майор.
— Подвиг, пожалуй, слишком громкое слово для успешного окончания охоты, — скромно заметил граф.
— Ну не скажи. Одним ударом убить опасного зверя и спасти прекрасную деву — воистину замечательное достижение.
— Хорошо, если тебе угодно воспринимать всё таким образом, я не стану тебя разубеждать.
— Как вообще получилось, что ты вышел один против этого свирепого чудища? Сколь я помню, егеря обещали всего лишь оленя.
— И вправду, сперва мы гнали быстроногую лань, но потом собаки случайно подняли секача. Многие замешкались, гадая, какую добычу теперь преследовать, но я сам, разумеется, вовсе не сомневался, что за трофей хочу заполучить.
— Между прочим, а что всё-таки произошло с малюткой Соланж? Правду говорят, что ей бы не поздоровилось, если бы не твое своевременное вмешательство?
Честон Пиллар порывисто сел, от его задумчивой расслабленности не осталось и следа.
— Одним богам известно, что могло бы произойти, повернись дело каким-то иным образом, я уж во всяком случае судить об этом не берусь. Что же до тех событий, которым я сам был свидетель, боюсь я не вправе раскрывать все подробности того неприятного эпизода, по крайней мере не получив на то разрешения самой госпожи Соланж. Могу сказать только, что она проявила себя весьма достойно. Уж во всяком случае, гораздо достойнее многих из тех, кто вчера на пиру позволял себе высказывать суждения на её счёт.
— Да, я слышал некоторые довольно-таки саркастические высказывания в её адрес.
— Саркастические? Ну нет, мой друг, скорее это было самое неприкрытое злословие. Видел бы ты, как некоторые злоязычные особы накинулись на Соланж, словно стая стервятников. Просто отвратительная низость.
— Так вот оно что. А я-то гадал, почему ты наговорил вчера столько резкостей юной Эльмин? Выходит, ты вступился за честь дамы?
