Хейккиля докурил сигарету, затянулся в последний раз и погасил окурок о дно консервной банки, заменявшей пепельницу. И вдруг он толкнул Ниеминена в бок:
— Эй, смотри, Виено явился!
Саломэки улыбался во весь рот.
— Парни знай себе строчат письма, — сказал он, — хотя на свете столько прелестных девочек!
Ниеминен презрительно усмехнулся, а Хейккиля расплылся в улыбке.
— Ну как? Получил, что хотел? — поинтересовался он.
Саломэки сел на койку и стал закуривать.
— Хотя бы съездили ему опять по морде, — буркнул Ниеминен, — чтоб меньше очаровывался.
Саломэки смешил этот «страж морали».
— Ты, Яска, умрешь от собственного яда… Но в самом деле, ребята, девочка — просто блеск! Она, правда, не карелка. Откуда-нибудь из Пори или из Раума. Говорок у нее такой. — Он улыбнулся про себя и продолжал: — Я по тому заключаю, что она говорит немножко отрывисто, а не нараспев, как здешние. «Я столько пережила, что мне все равно. Во мне не осталось никаких чувств, я так одинока!»
Хейккиля начал трястись от смеха. И Ниеминен улыбнулся, но потом сказал серьезно:
— Конечно, чувств у нее нет! Хоть она и одинока, но ты-то у нее не первый и не последний.
Наконец они улеглись. Ниеминен долго еще смотрел невидящими глазами в потолок и с тревогой думал о будущем. Друзья шептались между собой. Хейккиля все заливался смехом. Видимо, Саломэки рассказывал ему о своих похождениях. Потом Хейккиля сказал громче:
Вот черт, совсем забыл! Мы завтра отправляемся на фронт, один лейтенант сказал.
— Ай, святая Сюльви, неужели правда! — обрадовался Саломэки. — Значит, я тотчас подам заявление об отпуске на побывку! Чтоб начало действовать с первого же дня.
Ниеминен сердито повернулся на другой бок:
— Вот сатана! Он ни о чем другом и думать не может!
Грузовик трясся и прыгал по расхлябанной весенней дороге. В кузове сидели солдаты, подложив под. себя рюкзаки, зажав винтовки между колен и вцепившись руками в борт. Здесь была и четверка друзей. Утром их погрузили в Выборге на поезд. В Райвола роты перетасовали. Всех солдат распределили по разным частям. Те, что ехали в грузовике, попали в отдельный армейский артиллерийский дивизион. Это придавало им гордости:
— Отборная часть, ребята!
— И самая ответственная. Ее, значит, всегда бросают на самые трудные участки, где-туже всего приходится.
Послеполуденное солнце пригревало почти по-летнему. По сторонам дороги было сухо, и кое-где уже проступала зелень. Но этого теперь как-то не замечали. Дивизион находился на передовой, так и сказал водитель перед отъездом, и лица у них немножко вытянулись, стали серьезнее. Конечно, они давно туда стремились, но теперь, по мере приближения к цели, их все больше охватывало волнение.
До сих пор им везло. Все четверо оказались в одном дивизионе. Теперь же они волновались, так как было неизвестно, попадут ли они в один орудийный расчет или хотя бы один взвод.
— Я знаю, бродяги, — заявил Саломэки, — что сказали командиру батальона. Говорят, мол, надо установить в части родственный дух между начальством и подчиненными.
— Это чтобы все были как братья, — рассмеялся Хейккиля.
Ниеминен бросил взгляд на Саломэки:
— Я, по крайней мере, не согласен называть Виено своим братом. И даже дух его у меня родственных чувств не вызывает.
— И я думаю точно так же, — отразил выпад Саломэки. — В моем роду, например, никогда не было ни одного зануды-моралиста.
Хейно не участвовал в их перепалке. Он поглядывал на молчаливого юношу с тонкими чертами лида, который давно уже сидел рядом, но в разговор не вступал. Он молчал всю дорогу и лишь задумчиво смотрел на проносящиеся пейзажи. Хейно чудилась в нем какая-то барственная изнеженность. И кожа-то как у девушки. Странно, столько времени пробыли в одном учебном центре, а даже не познакомились. Наконец в Хейно победило любопытство.
— Ты в какой роте проходил подготовку?
— Это же Фимма из третьей роты, — поспешил вставить слово Юсси Леппэнен. Он, как обычно, говорил без умолку и во все совал длинный нос. Этого болтуна из Тампере Хейно уже знал, вместе с ним и первый выходной вечер потеряли. Так что он едва взглянул на него.
А Юсси продолжал:
— Его папаша, видишь ли, на гражданке большая шишка. Но яблочко от яблони откатилось чертовски далеко.
Юсси засмеялся, тряся своим огромным носом.
— Он даже школу бросил. Отцу сказал, что в начальство, мол, не стремится. Мы вместе с ним работали по электромонтажу. И даже в школу младших офицеров не захотел идти. Свой в доску, бродяга!
