— Нет! — Хейно спрятал свою кружку за спину. — За это я мою скудную порцию вина не отдам. Давайте-ка выпьем за то, чтоб, нас кормили получше.
— Да, и за то, чтоб нам вернуться отсюда живыми домой, — добавил Хейккиля.
— Ну, все равно, поехали!
Они чокнулись кружками и выпили. Хейно громко чмокнул.
— Эх, черт возьми! Вроде воды! Когда они успели разбаландить?
— Да нет же, они не разбавляли, я все время не
спускал глаз, — сказал Ниеминен. — Выпьем сразу и остатки. Так, может, все-таки будет чувствительней.
Они допили до дна и молча, ждали. Минуту спустя Хейно заметно порозовел.
— Маленько все-таки шибает в голову… Яска, ты мог бы еще принести свою бутылку. Мы бы ее распили, хотя бы в твою честь.
— Нет! — Ниеминен решительно тряхнул головой. — Ее мы разопьем дома, в честь моего отпуска… Но кто это идет сюда? Сундстрём прется, черт бы его побрал! Спрячем это все поскорее, пока он не заметил!.
Хейно все же встал и помахал рукой:
— Эй, языковед! Подь сюда!
И, обратившись к товарищам, он шепнул:
— Смотрите, у него в карманах по полной бутылке! И сам уже явно на взводе!
Сундстрём, подойдя, лихо взмахнул рукой и воскликнул по-русски:
— С праздником, товарищи!
— Катись ты к черту со своими товарищами, — буркнул Ниеминен.
Но Хейно бросился встречать гостя, и Хейккиля встал с места, улыбаясь во всю ширь своей круглой физиономии.
— Ты уже говоришь по-русски! Что значит это «раасникком»?
— Поздравление с праздником, — улыбнулся Сундстрём. Сегодня торжественный: день нашего величайшего полководца. Капитанеус Финландиэ становится старше…
Сундстрём достал из карманов две бутылки и поставил их на пень.
— Разрешите предложить по случаю торжества.
— Бог ты мой, где же ты раздобыл? — Хейно как зачарованный смотрел «а бутылки, на этикетках которых была изображена, голова негра. — Настоящий ямайский ром! Ты что, спер где-нибудь?
Сундстрём сделал оскорбленный вид:
— Смею заметить, вы задеваете мою воинскую честь! Я вполне законно купил их на валюту Финляндской республики у армейских снабженцев. Впрочем, я полагаю, что они-то действительно «сперли» сей алкоголь полулегальным способом из бочек, принадлежащих солдатам славной финской армии.
— Что? — Хейно в недоумении уставился на Сундстрема. — Так это та же водичка, которую и нам выдавали?
— Та же самая, сударь. Только чуточку погуще. Из той, которую выдавали, градусы маленько повыветрились в мировое пространство.
Сундстрём усмехнулся и присел на кочку. Он объяснил, что, как он слышал, вино привезли в военную лавку в бочках, откуда потом раздавали по подразделениям.
И, конечно, раздатчики пользовались. Сообщение это привело Хейно в бешенство.
— Будь они трижды прокляты! Надо бы взять пулемет и всех перестрелять к черту! Вечно кто-нибудь грабит. На гражданке с тебя дерут община, государство, церковь, ироды господа, а тут — свора снабженцев!
— Успокойтесь, почтеннейший. — Сундстрём поднял руку — Не дадим гневу ослепить нас в этот торжественный день, но выпьем эти бокалы в честь славного тезоименитства.
Он налил в кружки, достал и свою из кармана и, наполнив ее, поднял тост:
— Выпьем же это вино, отпущенное нам из государственных запасов. Ибо в вине есть истина. Наш возлюбленный, духовный отец и очиститель религии Мартин Лютер некогда высказал одну из мудрейших мыслей: «Вино, женщины и песня суть радости человеческие. Кто — Юс не любит, тот на всю жизнь останется в дураках». Выпьем же, братья!
Хейно и Хейккиля охотно последовали его примеру, а Ниеминен смотрел исподлобья, этот тип раздражал его. Ведь сколько раз этот книжник смеялся над всем, что для Ниеминена было свято. Да и сейчас в каждом его слове сквозила издевка, Ниеминен чувствовал это.
Сундстрём обратил внимание на неприветливость боксера и поднял свои девичьи, шелковые брови:
— Что же вы, сударь, не желаете почтить торжественный день барона Карла Густава Маннергейма, маршала Финляндии и достославного нашего Главнокомандующего?
— А ты почитаешь?
Обязательно, сударь. Вынужден. Иначе просто невозможно. И к тому же я уважаю львов, а они украшают №воротник нашего барона. Правда, я полагаю, что не ряса делает монаха.
— Слушаешь тебя, и сам сатана не разберет, что у тебя на уме! Ты до того весь извертелся, излукавился, что и слова в простоте не скажешь.
— Да не лезьте же вы, дьяволы, сразу в драку! — прикрикнул Хейно. — Сундстрём свой парень. А ума у него в голове больше, чем у всех нас вместе взятых.
Сундстрём поклонился.
— Благодарю вас, сударь. Почтенный отец мой утверждал нечто обратное. И вообще он называл меня не иначе, как enfant terrible, что значит ужасный ребенок.
— Чем же ты ему так досадил? — с усмешкой спросил Хейккиля.
— Н-да. Вопрос, собственно, неправильно сформулирован. Следовало спросить: почему? Но это долгий разговор. Выпьем лучше еще. На сей раз я предлагаю выпить за знаменитый меч нашего маршала. А потом я, может быть, и расскажу.
Смеясь, они чокнулись и выпили. Только Ниеминен опять не поддержал компанию. Ворчал что-то про себя. Сундстрём улыбнулся, обнажив золотые зубы.
