— Вы, дорогой друг, видимо, не желаете оказать уважения даже мечу, который наш маршал поклялся не вкладывать в ножны.
— Понюхай дерьмо! — выругался Ниеминен и даже повернулся спиной к насмешнику. Но Сундстрём продолжал как ни в чем не бывало:
На чем мы остановились, товарищи?.. Ах да, вы спросили почему? Главным образом, по соображениям военно-политическим. Мой почтенный отец не знает силы нашей армии. Он был готов удовлетвориться захватом Ленинграда и освобождением Восточной Карелии от Олонца до Поморья. Но это же недооценка нашей боеспособности! Нам следует освободить уж заодно и Поволжье, где тоже живут родственные нам народности — мордва, удмурты, марийцы. Эстонию следовало взять — штурмом, опередив немцев. На севере Швеции и Норвегии также живут наши соплеменники. Разумеется, они тоже должны войти в Великую Финляндию. Вот, видите ли, в чем суть наших разногласий. — Ну, слушай, ты уже просто пьян! — сказал Хейно, выпучив глаза. — Неужели ты не понимаешь, что это дело лам ле под силу?
Он уже настолько опьянел, что едва не падал с места, но все же, напрягая всю свою волю, старался сидеть прямо.
— Не думал я, парень, что ты такой завзятый лахтарь… — проговорил он, икая.
— Лахтарь! — презрительно процедил Ниеминен сквозь зубы. — Не лахтарь он, а сущий коммунист!
— Нет, сударь, не коммунист, а реалист, — смеясь, возразил Сундстрём и вылил в кружки остатки вина, — Выпьем-ка еще за славного коня нашего дорогого и любимого Карла Густава. Я очень уважаю хороших коней.
Хейно, растопырив пальцы, несколько раз пытался взять свою кружку, но она никак не попадалась ему в руку. Хейккиля сидел красный как вареный рак, но больше ничем не выдавал своего опьянения. И улыбка его была совсем обычной, когда он сказал:
— За коня — охотно! Я тоже люблю коней.
Ниеминен вдруг обернулся и схватил свою кружку.
— Давайте выпьем. Но только за то, чтоб стоять здесь насмерть, нерушимо и не отступать ни на шаг!
Хейно уставился на него мутнеющим взглядом и вдруг прыснул со смеха. Кружка, которую он поймал наконец, выпала из рук и покатилась. Он хотел снова ухватить ее, но пошатнулся и упал ничком. Хейккиля попытался было поднять и усадить его обратно, но Хейно повалился назад. Сундстрём посмотрел на него с усмеш* кой и сказал:
— Акта эст фабула, спектакль окончен. Жаль, с ним было бы приятно потолковать.
Хейккиля попытался было еще поднять Хейно, но потом оставил его в покос.
— Он слишком худой, вот его и развезло, — сказал Хейккиля, как будто оправдываясь.
Тут он и сам пошатнулся и поспешил сесть на место.
— А ром-то действительно неразбавленный. Я смотрю, ноги меня не слушаются.
— У Ниеминена тоже зашумело в голове. Он сидел, обхватив руками колени, и неотрывно смотрел на Сундстрёма. Потом сказал все так же мрачно: Ты тут нам болтал всякую чушь. Скажи прямо, что ты за человек? Ты издеваешься над Маннергеймом и над всей этой войной. Ты бы, наверно, хотел, чтобы нас разбили!
Сундстрём повалился на бок, но тут же встал и начал трясти головой.
— Ой, как же я пьян, друзья мои! А поскольку сказано, что истина в вине, то пусть оправдается мудрое это изречение.
Он посмотрел на Ниеминена долгим, внимательным взглядом. Потом прозвучал его короткий смешок.
— Вы правы, сударь. Я говорил сейчас чужие слова. Enpersonne, как говорится, лично я убежден, что мы проиграем эту войну, что бы мы ни предпринимали. Отцы нашей республики обладают удивительнейшей, беспрецедентной, может быть, во всей мировой истории способностью садиться не в свои сани. Нам, собственно, подарили независимость, но наши правители, по-видимому, не способны ее удержать.
Лицо Ниеминена исказила насмешливая гримаса.
— Ты что, считаешь меня за дурака, который не знает — фактов, ничего не ведает о войне за освобождение? — зло спросил он.
— Простите, сударь, но тут именно факты против нас. Нам дали независимость в конце семнадцатого года, а эта наша «война за освобождение» началась уже после того — в начале восемнадцатого.
— Это верно! — сказал Хейккиля и ткнул в Ниеминена указательным пальцем. — Ты, видно, ничего не знаешь. Наши господа ездили в Питер просить независимости у России.
Ниеминен скривил рот.
— Ничего такого я не знаю, но зато прекрасно помню, как Россия покушалась на нашу независимость. Ты что, забыл зимнюю войну?
Где-то неподалеку от землянки опять разорвался снаряд, и Ниеминен кивнул в ту сторону:
— Вот что нам дала Россия, даже с избытком. И ничего больше.
Сундстрём грустно улыбнулся:
Вернемся еще, сударь, в год семнадцатый анио домини. Кто заставлял Россию давать нам независимость? Могучая финская армия? Нет, конечно, ведь ее тогда не существовало. Германия? Нет, сударь. Германия, так же как и другие державы, отказалась признать независимость Финляндии, пока этого не сделала Россия. И Россия сделала это. Но наши «короли» вместо благодарности организовали — део эт виктрицибус армис, с божьей помощью и вооруженной силой — военный поход в Россию.
