Ниеминен ахал, охал и вертелся, как будто его припекали горячими угольками. Он никогда не слышал ничего подобного. И в школе об этом рассказывали совершенно не так. Финляндия завоевала свою независимость, вот как эго было. «Но я еще проштудирую все это дело», — решил он про себя.
— А теперь, сударь, перейдем к так называемой зимней войне, — продолжал Сундстрём. — Разрешите заметить, что нам предлагали обмен территорий. И мы теперь видим, что причины были достаточно веские. Поднимитесь вон на ту высотку, сударь, и вглядитесь в горизонт. Там почти видны пригороды Ленинграда. Что, если бы наша славная армия могла начать наступление в сорок первом году со старой границы? Глупцами были бы советские руководители, если бы заранее этого не предусмотрели. Но наши мудрые отцы не пожелали понять исторической неизбежности и снова влезли в чужие сани.
Хейккиля начал хихикать. Вино только сейчас ударило ему в голову. Какая-то мысль его рассмешила, и он все твердил:
— Не отступили ни на дюйм, ни на дюйм. Я помню, как Таннер заверял, что «ни на дюйм».
Ниеминен прикусил губу. Конечно, он отлично помнил предвоенные события и начало войны. Но только он никогда так не думал.
— Результат нам известен, — продолжал Сундстрём. — Но наши «короли» и тут ничему не научились и снова полезли в чужие сани. Поэтому нам скоро придется воскликнуть: «Финис Финландиэ!» Скоро, нам всыпят а-ля рюсс, по-русски.
Вокруг землянки один за другим разорвалось несколько снарядов. Потом на горе взметнулся огромный земляной столб. Сундстрём встал и сказал:
— Господа, не сходить ли нам вновь разведать обстановку у бочек в военной лавке? У меня еще имеется валюта Финляндской республики. Ниеминен отвернулся. Хейккиля смеялся, кивая головой.
— Ну, так пойдем? — повторил Сундстрём.
— Довольно, анфан териипли, — проговорил Хейккиля, икая. Затем он повалился на бок, вздохнул и тотчас захрапел. Сундстрём, казалось, совсем не захмелел. Он усмехнулся и помахал рукой:
— До свиданья, товарищи!
И зашагал прочь, время от времени оступаясь и пошатываясь. Ниеминен выругался и встал.
— Вот кто, оказывается, проклятый рюсся!
Издали доносился голос Сундстрёма, который напевал что-то без слов. Потом он вдруг громко запел:
Ниеминен так и взвился:
— Интернационал распевает!
Он сапогом пнул зад Хейккиля, затем таким же манером и Хейно:
— Вставайте и жрите, пьяницы сопливые!
Хейккиля расхаживал по двору перед входом в землянку и посмеивался про себя. «Анфан терибль» — это значит ужасный ребенок. «А ле комансман дэ ля фэн…» Черт, что же это-то значило?»
Его занимала манера Сундстрёма говорить загадками. Но все-таки было интересно, когда Сундстрём хотя бы немного объяснял что к чему.
Хейккиля опять стоял на часах у землянки. Его вахта была с двух до четырех. Как раз в это время сильнее всего хотелось спать. Правда, погода теперь такая холодная, что не задремлешь. Но какая-то удивительная лень одолевала. Работа с каждым днем становилась все противнее. «Как же я потом-то буду справляться с делами, па гражданке? Конечно, если я вообще вернусь домой. И буду цел».
На днях произошла наконец высадка десанта союзников на побережье Франции, о чем давно уже было много толков. После этого известия в землянке были слышны разговоры: «Ну теперь наша очередь. Сосед на нас тут долго смотреть не будет. Начнется прорыв и сквозное бегство по Карельскому перешейку».
Хейккиля забавляло это выражение: «сквозное бегство». И он подумал, что надо спросить Сундстрёма, как это называется «по-ученому».
Солнце поднялось и начало уже приятно пригревать. День, наверно, будет жаркий. Небо ясное-ясное, ни пушинки облачка в его синеве. По ту сторону линии фронта привязной аэростат все время маячил в воздухе. «Интересно, что там Ваня делает», — подумал Хейккиля и поднялся на холм. Тут он на миг остановился в нерешительности, потому что при поднятом аэростате наблюдения нельзя было показываться на открытом месте. Но поскольку нарушать этот запрет было привычно, Хейккиля снял с дальномера чехол и стал смотреть, что творится на той стороне. Все словно вымерло. Даже там, вдали, возле казарм — никаких признаков жизни. ^
— Дрыхнут себе всласть, — подумал Хейккиля, и уголки рта у него задергались от смеха. — Вот если бы тут был телефон на ту сторону, я бы устроил им побудку. Ух, они бы и ругались потом!
Он направил трубу дальномера на аэростат, и вдруг у него мурашки по спине побежали. Человек в корзине аэростата был виден так ясно, что, казалось, его можно коснуться рукой.
Хейккиля поспешно зачехлил дальномер и спустился с холма. «Что, если он меня заметил? Сейчас как жахнут оттуда шрапнелью!»
