— Завтра придет смена. Я уже сообщил ребятам из вашего расчета, сейчас мы их тут встретили. Ночью вам сюда доставят еду, табак и почту.
— Вот ведь еще, — сказал полковник, держа бинокль в руке, — воду забыли! Солдаты пьют воду из болота, могут быть желудочные заболевания. Сколько уж я ругался — и все равно воды нет. Солдат может драться без пищи довольно долго, а без питья от силы двое суток. Этих снабженцев надо бы пригнать самих сюда… Капитан, мне нужна еще противотанковая пушка.
— Больше нет.
— Есть. Я знаю, у вас вон там у дороги стоит пушка.
— Прикрытие.
— Ишь ты! Какое слово! Да толку-то в нем нет!
— Господин полковник…
— Не перебивать старшего! На что это прикрытие?
Если танки будут там, наша пехота откатится к Вуоксе. Стало быть, тащи свое прикрытие уж прямо туда! Или давай его сюда, на этот рубеж.
В глазах капитана сверкнул огонек, но голос все же прозвучал спокойно и твердо:
— Господин полковник, бывают случаи, когда танки прорываются, но пехота все-таки остается в своих окопах и продолжает удерживать линию обороны.
Полковник опустил бинокль и сухо усмехнулся.
Господин капитан, я знаю, что и такие случаи бывали. Но сейчас это может быть только во сне. Солдаты знают, что против них не бушмены с луками, а бесстрашная и весьма боеспособная армия. Если прорвутся танки, то по пятам за ними сюда ринется и их пехота. Здесь, на этом рубеже, решается судьба Финляндии. Если мы тут не устоим…
Ларко, не договорив, бросил взгляд на Ниеминена и ударил тростью по голенищу.
— Пора спать. Завтра нам предстоит тяжелый день. Рядовой Ниеминен, будьте начеку, не дайте себя провести!
Полковник и капитан ушли. Кауппинен открыл глаза и сказал, глядя им вслед:
— Полковник прав. Мы воюем не с бушменами. Только Суокас, по-видимому, никак не может в это поверить.
— Я думал, ты спишь. Поэтому меня и злило, что они пришли и развели тут говорильню. А ты слышал, как Каллио унесли?
— Как унесли? Куда? — вздрогнул Кауппинен.
— Получил две пули в лицо. Никто не видел. А когда подошли, он уже готов.
— Так… Значит, на этот раз Каллио…
Кауппинен опустил голову на ладони и долго молчал.
Ниеминен подумал даже, что он опять заснул. Но потом Кауппинен заговорил снова:
— Почему-то у меня такое чувство, что нужно скорей все бросить и уходить. Бессмысленно убивать, убивать и, наконец, самому погибнуть впустую…
Ниеминен бросил на товарища изумленный взгляд. «Неужели и он что-то предчувствует?»
— Знаешь, может быть, тебе просто надо выспаться, отдохнуть? — сказал он, — Может, поговорить с капитаном? Он еще не ушел, наверно. Я схожу посмотрю.
— Нет, не ходи! Ему на нас наплевать. Для него главное — пушка.
— А что, если все-таки пойти? Или, может, тебе отправиться на перевязочный пункт?
— Нет, Яска, не могу. Я же совершенно здоров. И дело не в усталости. Причина-то ведь в другом…
Кауппинен покачал головой и вдруг саркастически засмеялся:
Разве я могу отсюда уйти! Забудь, что я сказал. Как бы дома на это посмотрели! Руководитель скаутов — и убежал с фронта! Воспитывал в детях любовь к родине, жертвенность, смелость и отвагу… ненависть к русским… да, и это. А сам все забыл, когда туго пришлось…
Кауппинен вздохнул.
— Нет, Яска. Ведь никто не поверит, что у меня были какие-то серьезные причины, а не просто низменный страх. Но ты-то можешь мне поверить? Я уже перестал понимать, ради чего мы должны убивать и жертвовать жизнью, зачем нас посылают на смерть, если родине это не принесет никакой пользы. Ведь тут речь идет уже вовсе не о защите отечества! Это просто массовое убийство и заклание нашей армии. Ради чего?
Ниеминен слушал потрясенный. Это были ужасные слова! Если бы кто другой говорил это, а то Кауппинен! Он ведь не болтает что ни попадя, а, видно, всерьез так думает!
— Если нужно для блага Финляндии, я готов отдать жизнь хоть сейчас. Но теперь я не вижу никакого смысла в наших жертвах. Сундстрём сказал однажды, что независимость Финляндии не в пушках, а на кончике пера. И он попал в самую точку. Только нежелание взяться за перо уже стоило нам тысяч жизней. И мы готовы пожертвовать еще многими тысячами. А в конце концов и самой независимостью.
Ниеминен пристально вглядывался в лицо товарища.
— Я что-то не понял насчет этого пера… Он имел в виду подписание мира?
— Да, и это. Нам, то есть руководителям нашей страны, уже и со стороны пытались помочь. Швеция и Америка взывали к нашему рассудку, но все напрасно. Признаюсь, еще несколько дней назад и я думал, что мы не можем выйти из войны. Немцы, мол, нам не позволят. Только это пустое. Немцы практически уже разбиты. Может, они еще и попытаются наделать каких-нибудь гадостей, но силы-то уж нет. У них достаточно хлопот с русскими.
Они долго молчали. Наконец Ниеминен глубоко вздохнул и сказал:
Ну и ну… Всего этого я, конечно, не знал, но и мне уже стало казаться бессмысленным и неразумным то, что мы делаем. Пока мы были там, в землянке зенитчиков, я был уверен, что наша оборона выстоит. А когда откатились сюда, я засомневался. Да и как не задуматься? Он так колошматит, что редкий счастливчик тут уцелеет.
