Никишина осторожно коснулась ее плеча и почувствовала, как куратор вздрагивает от беззвучных рыданий. Внезапная жалость к этой женщине, которую раньше считала бесчувственной стервой, охватила сердце курсантки. Она не могла не восхититься выдержкой Лавровой, которая ни разу не показала своих чувств, даже при расследовании дела Грачевой. А ведь сложно представить, что испытывала она, постоянно слыша то, что так напоминало ее собственный случай.
- Вы сильная, вы справитесь, - тихо говорила Никишина, неуверенно гладя Лаврову по волосам. Сейчас перед ней будто была не взрослая женщина, капитан полиции, а девочка, измученная страхами и не знающая, как с ними бороться. Разве что валерьянка, упаковки от которой громоздились на подоконнике, немного, совсем чуть-чуть помогала. Знакомо. Только у нее был валокордин.
- Я устала, - рвано выдохнула Катя сквозь слезы. - Если бы вы знали, как я устала…
Эта ночь была такой же, как все прежние. Снова одна, снова наедине с воспоминаниями. То бессмысленно ходить по пустой, холодной квартире, то вновь пытаться забыться сном. Бесполезно. Кате казалось, что с каждым днем ее боль не затухает, а лишь усиливается, выматывая, изнуряя до невозможности. Она действительно устала, устала бороться.
Еще одна таблетка снотворного, очередная за ночь. Вряд ли поможет, ей уже ничто не способно помочь. Если бы можно было память удалить, стереть, отформатировать… Жаль, что невозможно.
Катя несколько мгновений смотрела на упаковки лекарства, лежавшие на столике. Решение, мелькнувшее вдруг в голове, не было основано на эмоциях, но и абсолютно продуманным не было тоже. Сейчас словно действовала не капитан полиции Екатерина Андреевна Лаврова, а какой-то книжный или киношный персонаж, за действиями которого она наблюдала будто со стороны. Вот горсть таблеток на ладони. Стакан с водой. Опуститься в кресло. Закрыть глаза. Забыться. Забыть. Так будет лучше.
Будет ли?
========== Часть 9 ==========
- Не могу поверить…
Леоновский провел ладонью по лбу, не в силах осознать услышанное, несколько раз глубоко вздохнул.
- Откуда вы узнали? - наконец спросил он.
- А Екатерина Андреевна сама мне все рассказала. - Марина бросила на адвоката взгляд, в котором мелькнуло презрение. - Мне кажется, если бы вы хотели, вы бы тоже это узнали. Видимо, не так уж вам интересно, что с ней происходит.
- Я пытался поговорить с Катей, пытался, но она ничего не захотела объяснять, - Игорь с силой сжал в пальцах ложку. - И на звонки не отвечает…
- Вы понимаете, что Лавровой сейчас нужна ваша помощь? - резко перебила Никишина. - Или, может быть, вам с вашей адвокатской чистоплотностью даже находиться с ней теперь будет неприятно? Ну ничего, Чиглинцев с радостью займет ваше место. Не знаю, как вам, а мне бы этого очень не хотелось.
- Я должен с ней поговорить. - Леоновский даже не услышал последних слов Марины. Торопливо поднялся и почти выбежал из кафе.
Курсантка осталась на месте, бесцельно глядя на стоявшую на столе пепельницу и забытую адвокатом зажигалку. “А раньше он не курил”, - мелькнуло в голове девушки. Марина достала из сумки тетрадь, скрывавшую за самой простой обложкой жуткие откровения. Несколько мгновений Никишина смотрела на нее, а затем одним движение вынула все листы. Смяла, бросила в пепельницу, поднесла к бумаге огонек зажигалки. Пламя жадно набросилось на листы, заметалось, и спустя несколько секунд от страшных записей остался только пепел.
Никишина без сожалений смотрела на то, что недавно могло разрушить всю жизнь ее соперницы, и почему-то ничуть не раскаивалась в своем поступке. В любой войне должны быть свои правила.
***
Равнодушные гудки служили ответом на очередной, неизвестно который по счету звонок. Чиглинцев уже привык, что Катя не отвечала сразу, обычно брала трубку со второго или третьего звонка. Но не сегодня. Упрямо молчал мобильный. Безмолвствовал домашний. Пальцы вновь и вновь нажимали на кнопки. Тишина. Давящая, словно кричащая об опасности.
- Кать, ответь, - беззвучно повторял майор, а затем, не выдержав, сорвался с места. Плевать, что все опасения могут оказаться надуманными, глупыми, преувеличенными. Лучше перестраховаться, чем потом жалеть.
Он никогда не ездил с такой скоростью, разве что когда гнался за каким-нибудь преступником. Сейчас Чиглинцева торопило предчувствие чего-то ужасного, непоправимого, которое майор не мог объяснить. Это предчувствие, засев в левой стороне груди, причиняло невыносимую, острую, почти физическую боль. Все усиливающееся беспокойство заставляло сильнее жать на газ, даже не заботясь о правилах дорожного движения, не боясь попасть в аварию.
Дверь в квартиру Лавровой была не заперта.
- Кать, ты здесь? - позвал Чиглинцев, но в ответ все та же тишина.
А потом было почти безжизненное тело в кресле, пустые упаковки снотворного на полу, еле ощутимый пульс на тонком запястье. Лихорадочное:
- “Скорая”? Женщина умирает. Адрес… И срочно, срочно!..
