Грязной. Уродливой. Омерзительной. И в его глазах, и в своих. А, знаете, что больше всего меня задело? То, что старая грязная одежда его вообще никак не смутила, но вот мое тело…
Я многого ожидала, однако… Он ведь уже видел меня обнаженной в самый первый день в улусе. Что изменилось в этот раз? Видимо сумел рассмотреть получше.
Когда-то он говорил, что все это неважно — шрамы, ожоги, родинки. Вот только я забыла, что все это звучало из уст совсем другого человека. Человека пусть и без души, но по своему любящего меня.
Неужели я на самом деле настолько отвратительна?
Вспомнив, что стою посреди юрты абсолютно голой, я развернулась, чтобы подойти к двери и закрыть ее на засов, но взгляд случайно упал на собственное отражение в зеркале.
Я судорожно сглотнула.
В отблесках свечей старые шрамы казались куда ярче обычного, приобретая насыщенный бордовый цвет.
Неудивительно, что он ушел…
Гладкая бронзовая поверхность отразила мое лицо, исказившееся в ярости и ненависти к самой себе. Взревев раненным зверем, я бросилась на зеркало и вцепилась в него раскаленными до красна ладонями, превращая металл в потоки горячей лавы, медленно стекающей на пол сквозь мои пальцы.
Когда последняя капля бронзового сплава упала на половицы, я обхватила себя руками и разрыдалась. Дверь же так и осталась незапертой…
— Несправедливо! Он же… Я же из-за него такая!
Мои завывания вероятно слышал весь улус, но в этот раз я даже не задумалась об этом. Было слишком больно, чтобы заботиться о приличиях.
Ноги не держали. Пошатываясь, я кое-как добралась до кровати, чтобы рухнуть в подушку лицом, до боли впиваясь в нее зубами. Слёзы плавно перетекли в истерику с судорожными всхлипами и заиканием:
— Ну поч-поч-чему он?!!! За что я вообще люблю его?! Идио-о-тка-а-а!
В ход пошли кулаки — бедной подушке в эту ночь досталось прилично. Когда силы иссякли, я с ненавистью швырнула ее на пол, и перевернулась на спину, сквозь отекшие веки всматриваясь в потолок. Истерика отступала, пуская на свое место болезненную опустошенность.
— За что… — губы безустанно шептали эти слова, не находя на них ответа.
Какое однако скверное чувство юмора у судьбы. Когда-то я получила все эти ожоги из-за Хана, потому что ему нужна была моя магия, а теперь… Теперь он с отвращением смотрит, на то, что создал собственными руками. А я даже обвинить его в этом не могу, ведь по сути, Хан здесь и Хан в моем времени — это два абсолютно разных человека.
Вместе с рассветом ко мне пришел и сон. Тревожный, неглубокий, однако дарящий надежду на пусть и короткое, но спасительное забвение.
Прошло три дня, прежде чем я решилась высунуть нос из юрты. Чувство стыда и униженного достоинства накрыли с головой вместе с пробуждением на утро после постыдного инцидента. От уроков Настасьи и услуг прислужницы я отказалась, просто-напросто не открыв им дверь. Через сутки все поняли, что бороться со мной бесполезно, и в итоге даже еду просто оставляли на пороге, оповещая меня коротким стуком.
Все эти дни я пребывала в каком-то странном коматозе, бездумно слоняясь от одной стены юрты к другой. Теперь я видела лишь один единственный выход — обратиться к уроборосу. На то, что Хан вновь начнет ко мне что-то чувствовать, я уже не надеялась, упорно убеждая себя в том, что так будет для меня даже лучше.
Когда решение было принято, я потихоньку стала обдумывать план побега. Взывать к древнему змею прямо в улусе явно не лучшая идея. Именно поэтому на третьи сутки я покинула свое временное пристанище, чтобы разузнать о смене караула. Однако, едва вышла за порог, как на тут же меня налетел ураган под именем Настасья.
— А ну признавайся, что произошло у тебя с кааном?! — вспылила девушка, заталкивая меня обратно в юрту, — Он отказал, да?
В ее глазах стоял страх и едва сдерживаемые слезы.
Я промолчала, не зная как признаться Настасье в том, что ничего не вышло. Но оказалось, что она и сама все поняла. Руки девушки безвольными плетьми повисли вдоль резко сгорбившегося тела. Расширенными глазами уставившись в одну точку, она пробормотала:
— А я знала… Чуяла, что мой конец уже близко…
Сердце угодило в тиски совести. Как-то разом стало стыдно за собственные переживания, кажущиеся нелепыми на фоне того, что грозило девушке. У меня есть хоть какой-то шанс… А у нее? У нее и других русских девушек, что попадут в гарем. У них не было шанса на спасение. Ничего не изменится. В улусе так и продолжат раскидывать по степи тела русских наложниц, продолжая сетовать на высшие силы, что губят их души.
Я не могу уйти просто так… Ничего не сделав. В конце концов, что изменится если я вернусь домой на неделю позже?
Надеюсь, что ничего, потому как решение было уже принято.
— Прекращай впадать в уныние, — решительно произнесла я, — Каан не отказывался нам помочь. Он только сказал, что едва мы окажемся вне гарема без его защиты, то воины тут же примут нас за добычу, и вот тогда уже жизнь действительно не побалует радостными деньками.
