Когда мясо было готово, один из воинов споро разделил его на небольшие куски, и раздал всем присутствующим, начав с Хана и меня. Удивительно, но я еще ни разу не заметила в свою сторону брезгливого или озадаченного взгляда. Как будто Хан заранее провел всему отряду инструктаж, или же просто мужчины стана настолько были верны своему каану, что принимали любой его выбор.
Перекусив, мы с Ханом еще недолго посидели у костра, греясь и слушая как один из воинов играет на варгане. Когда звуки инструмента затихли и мужчины стали расходиться на ночлег, Хан вдруг попросил:
— Спой ту песню.
Я опешила.
— Что? Какую еще песню?
— Ты каждый день напеваешь ее в дороге.
Вот черт… А я думала он не слышит.
— Это русская песня, — попыталась отвертеться я, — Ты не поймешь слова.
— Но ты же мне объяснишь? — продолжал настаивать он, поглаживая тыльную сторону моей ладони.
Я едва не застонала.
— Слушай, если честно, то я не люблю петь на людях. У меня слишком высокий голос и это не каждому нравится.
Это правда. Раньше я любила петь, делая какие-то дела по дому. Но однажды Далана услышала мое исполнение, и сказала, что я не пою, а блею, как раненная овечка. А еще сказала, чтобы она больше не слышала этого ужаса в своем доме. С тех пор я позволяла себе пение только в лесу, где меня уж точно никто не услышит.
На самом деле мой голос просто подходит под определенные музыкальные жанры. И если песня подобрана правильно, то выходит очень даже и неплохо.
Ну, по моему мнению…
— Слушай, ну раз я попросил тебя спеть, то наверняка мне понравился твой голос, ты не находишь это разумным? — никак не отставал Хан.
Сдавшись под таким натиском, я сделала большой глоток воды, несколько раз кашлянула и слегка дрожащим голосом затянула полюбившийся мотив.
Я иду в новый день и несу за собою шум,
За спиной моей — топот толпы неудач.
Помимо тоски, да набитых обидою сум,
Я несу за собой плач.
Кого Бог поцелует, того и колотят по темени.
То ли лезть на рожон, то ли лучше залечь на дно.
Уверяют, что счастье приходит со временем,
Да вот время пришло одно.
Пустота в груди,
И перепутаны пути,
И закрыты все двери.
Сердце воет пусть,
Но если завтра я проснусь,
Значит, Бог в меня верит…1
Когда последняя нота оказалась спета, я с опаской скосила взгляд на Хана. Однако в его глазах не читалось разочарования или усмешки. Он смотрел на меня так, как будто я только что не песню исполнила, а по меньшей мере изобрела новый вид искусства.
— Кто тебе сказал, что твой голос не красив или не благозвучен? — единственное, что смог вымолвить он, — Кара, ты поешь прекрасно.
— Спасибо, — тихо пробормотала я, смутившись от неожиданной похвалы, — Я люблю петь, но моему голосу не все подходит, поэтому одни песни у меня выходят неплохо, а от других птицы замертво падают, едва слышат.
Такое признание повеселило мужчину. Улыбнувшись, он спросил:
— Расскажешь о чем эта песня?
Я пожала плечами, и склонив голову набок, попыталась объяснить:
— Эта песня о тяжелом пути к свету сквозь мрак. О том, что просыпаясь каждое утро, мы должны понимать, что это не просто так. Значит мы еще зачем-то нужны этому миру, и боги верят в нас.
— Жаль, что такой песни нет на монгольском языке… Возможно она бы стала просто подарком для многих в тяжелый момент, — отметил Хан.
— Кстати о подарках, — вспомнила я, — Не уверена, что раньше ты использовал подобное, но я подумала, что тебе должно понравиться.
Откинув подол дээла, я отвязала припрятанный подарок и протянула его Хану.
Он перевел удивленный взгляд на мешочек и спросил:
— Ты что, прятала его там всю дорогу?
— Это не важно, — с лукавой улыбкой бросила я.
Потянув за тесемки, Хан развязал слабый узелок и запустил пальцы в мешочек. Когда он вытянул на свет трубку, с его губ сорвалось:
— Как ты нашла ее…
Покрутив трубку в руках, он осмотрел ее со всех сторон и даже понюхал.
— Этого не может быть… — пораженно выпалил он, — Эту трубку у меня украли год назад.
— Откуда она у тебя? — глядя на меня расширенными глазами, спросил он.
Я растерянно пожала плечами.
— Купила сегодня на базаре у одной торгашки.
Хан нахмурился.
— Погоди, что значит купила? У тебя же не было при себе денег.
— Я отдала взамен свою заколку с бирюзой, — призналась я, — Хотела сделать тебе какой-то подарок на память. Чтобы ты не забывал обо мне…
Еще раз взглянув на трубку, он огорченно покачал головой.
— Еще ничего не решено, но ты уже как будто прощаешься со мной.
— Я не знаю, что будет дальше. И не знаю в какой момент мы можем расстаться навсегда… Поэтому хочу чтобы при худшем раскладе у тебя осталось хоть что-то, что напомнит обо мне. Прости, если расстроила.
В воздухе повисло напряженное молчание. Но вскоре Хан первым нарушил тишину:
— Эту трубку мне подарила сестра, в день, когда я стал кааном. Но через некоторое время кто-то выкрал ее во время пира. И вот, теперь ты нашла ее… Удивительно.
Хан достал из коробка щепоть табака и уложив его в трубку, протянул ее мне.
— Поможешь?
Я натянуто улыбнулась и прикоснувшись пальцем к табаку, подожгла его.
Сделав несколько глубоких затяжек, он выпустил в небо дым и взял меня за руку.
