А вот Колаковский «Сумму технологии» высмеял. Писателю врезался в память пример, использованный философом для иллюстрации его монографии: «Мальчик, который копается в земле детской лопаткой, может думать, что если будет трудиться достаточно долго и упорно, то пробьет земной шар и из Польши дороет до дна Тихого океана. Его предположение опирается на два наблюдения: во-первых, яма становится все глубже; во-вторых, глобус круглый и по нему легко установить, где находится другой край Земли. И пока жизненный опыт мальчишки не обогатится новыми знаниями, он останется в убеждении, что пробил бы этот туннель, если бы ему хватило упрямства, а отец купил бы ему новую лопатку взамен сломанной. А насмешникам всегда может сказать: „Я ведь уже начал, вы это видели собственными глазами“»[637].
Спустя три года «Выдавництво литерацке» переиздало «Сумму технологии», и тогда на нее обратил внимание 26-летний философ-диссидент Анджей Махальский, который к тому времени имел за плечами арест за распространение парижской «Культуры» и увольнение с работы за защиту репрессируемых студентов. Махальский в обсуждаемом произведении акцентировал внимание на этико-социологическом измерении технологического прогресса, описанном Лемом, и назвал этот вопрос даже более универсальным, чем главная тема «Суммы технологии». Махальского особенно заинтересовали два фактора, упомянутые Лемом: нарастающая автономность продуктов технической деятельности человека и расширение области исследуемого до таких размеров, что их не в состоянии охватить все ученые мира. А вот с аргументами в пользу угрозы, которую несут технологии искусству, Махальский не согласился, назвав эту часть слабейшей во всей книге. По его мнению, Лем свел все искусство к литературе, чьей наиболее существенной функцией провозгласил познание, чего никак нельзя принять (то же самое подметил и Мрожек, написавший об этом непосредственно Лему[638]). Такая упертость, как считал Махальский, происходила из того, что писатель полагал сутью человека его анатомию (прямо об этом не сказано, но чувствуется из контекста), а это большая ошибка, ведь даже полное знание о строении человеческого организма ни на йоту не приблизит к пониманию смысла жизни (ощущалось влияние католицизма: как раз в 1968 году Махальский перешел на работу в одну из структур «Знака»). «Книга Лема вызвала большой отклик – и очень хорошо, что не только в качестве литературного произведения. Благодаря ей мы уяснили простой, но не замечавшийся до сих пор факт: уже сейчас нам следует заняться будущим, если мы хотим, чтобы оно когда-нибудь стало счастливым настоящим для других»[639].
Может быть, «Сумма технологии» и вызвала большой отклик, но Лем рассчитывал на фурор, особенно среди ученых. А его не было. Более того, Лему мерещилось, что его вообще не замечают. «Уже пару лет нет никаких рецензий на меня, кроме упоминаний в рубриках издательских новостей, например в „Дзеннике польском“, – жаловался он Мрожеку 29 октября 1964 года. – Можно относиться с внутренним равнодушием к такому тотальному игнорированию, однако, по-моему, такие книги, как „Рукопись, найденная в ванне“, „Солярис“ и „Сумма технологии“, – это некие факты культуры, а вернее, предложения таких фактов. Ибо ala longue (в долгосрочной перспективе (фр.). –
Впрочем, что касается его научной публицистики, пессимизм был оправдан, так как единственными представителями ученого мира, которые заметили «Сумму технологии», оказались Капусциньский, Колаковский и 43-летняя ученица последнего Хелена Эльштейн, в 1959 году сменившая своего учителя во главе редакции журнала Studia Filozoficzne («Студья филозофичне»/«Философские исследования»). В декабре 1964 года она даже пригласила Лема в редакцию на дебаты о его монографии и опубликовала в двух номерах журнала «Предисловие к дискуссии» и «Послесловие к дискуссии». Это было здорово, но продолжения среди специалистов по естественным наукам не получило. Научный мир Польши остался глух к «Сумме технологии». То ли дело в СССР. Там в начале декабря 1965 года члены секции внеземных цивилизаций Совета по радиоастрономии АН СССР устроили дискуссию на предмет монографии Лема. По этому поводу у писателя взял интервью корреспондент «Жича Варшавы».
– Что будет через двести лет?
– Тогда у нас наконец появятся телефоны, которые всегда будут соединять по набираемому номеру[641].
