Станислав Лем – свидетель катастрофы полностью

В июне 1971 года вышла самая странная рецензия на Лема: 50-летний Генрик Кшечковский – отчим Анны Герман и бывший сотрудник польской разведки, исключенный в 1953 году из ПОРП, – на страницах «Тыгодника повшехного» обозрел «Абсолютную пустоту» и воспринял ее как пародию на стандартные сюжеты фантастики. При этом Кшечковский оговорился, что терпеть не может фантастику, а потому выразил удовлетворение, что книги, рецензии на которые написал Лем, не будут написаны[824]. Однако Лем, если бы имел возможность, охотно написал бы их! Он сказал в интервью: «Просто у меня было несколько идей. Каждая из них могла бы воплотиться в роман. Но как это бывает, когда сразу много мыслей бродит в голове, заранее знаешь, что ни одной не осуществишь. Однако мне их было жаль, и я написал книгу рецензий <…>»[825]. Именно так это и понял, например, Мацёнг, отдавший дань не только интеллекту, но и юмору Лема[826]. Того же мнения были журналисты и других изданий[827]. Близко к Кшечковскому, но с обратным знаком воспринял новый сборник Лема публицист «Месенчника литерацкого» Анджей Конковский, который даже придумал две истории для иллюстрации своих впечатлений: «<…> Автор „Абсолютной пустоты“ показывает, к какому абсурду могут прийти люди XX столетия, если не будут сохранять дистанцию по отношению к плодам собственной мысли <…> Примером может послужить работа одного прозаика-экземплификатора, описавшего, как однажды по стене бежал восьминогий паук, а ему наперерез двигалась двуногая муха, и поскольку все это происходило на одной плоскости, то спустя короткое время между крохотными насекомыми случилось столкновение, в результате чего у паука отломилась задняя нога, у мухи – крылышко, но данную драму увидел современный герой, активный адепт анатомической анималогии, являющийся в то же время яростным защитником флоры и фауны, любителем знаний и внимательным наблюдателем, а потому быстро схватил перо и за двадцать девять лет – столько времени ему понадобилось для сбора доказательной базы – написал ценное для человечества и мирных художников эссе об опасности эмульсионной краски для гуляющих по стене зверюшек <…> Подобные мысли и концепции складываются в знание, от которого защищают только шутка и пародия, ибо мир выдерживает лишь определенную дозу серьезности… вот только приведенная аксиома не всегда работает на практике. Достаточно вспомнить знаменитый скандал, разыгравшийся во время переломного конгресса структуралистов. Очередной продолжатель лингвистической концепции в литературе (несмотря на это, симпатичный человек) выступил с блестящей речью, в которой доказал, что существуют три основополагающих типа языка: тот, с помощью которого люди общаются между собой; язык поэтов, прозаиков, сказочников и прочих помешанных, которым они творят свои шедевры и пишут письма любовницам; а также язык, который маленькая Лиза показывает пятилетнему мальчику, когда тот нахально интересуется: „А что у тебя, Лиза, под этими красивыми трусиками?“ И вот когда структуралист-конгрессмен, подведя к этому забавному выводу, самым спокойным образом уселся на солнышке в кресле, началась принципиальная дискуссия, поскольку присутствовавшие семиотики исповедовали теорию двух уровней. И не любили шутить. А потому лишний уровень, продемонстрированный выступавшим, показался им низким и прозаичным. Желая его поднять, они указали коллеге на дверь, чтобы тот развивал свою теорию в коридоре»[828].

23-летний выпускник филфака Варшавского университета Ян Вальц, имевший за плечами трехмесячную отсидку за участие в протестах 1968 года (а в дальнейшем активнейший диссидент), тоже отметил юмор Лема, но обратил внимание на то, что Лем как «живой компьютер» не способен быть веселым сам по себе – он всегда имитирует веселость по чужому образцу, словно вводит в себя программу, поэтому и скрывается под личинами то Коуски, то Хогарта. И все его книги тоже построены по одному принципу: он сначала исследует какой-либо жанр, а потом пытается что-то в нем изменить, тем самым обретая столь ценную в глазах критиков индивидуальность[829].