Восторженный текст о Леме опубликовал в ноябре 1971 года 27-летний католический поэт Гарри Дуда, который подошел к делу столь обстоятельно, что даже расставил ссылки на использованную литературу (в журнальной статье!). По словам Дуды, Лем осуществил вторую попытку изобразить человека в новых условиях – условиях строительства коммунизма (первая была при господстве соцреализма и не может считаться удачной). Лем также оказался вторым после Алексея Толстого с его «Аэлитой», кто сумел наполнить фантастику новым идейным содержанием (коммунистическим, естественно). А еще у Лема получилось соединить жанры научной фантастики, сказки и философской притчи, что удавалось немногим (разве что Итало Кальвино в «Космикомических рассказах» и братьям Стругацким в романе «Понедельник начинается в субботу»). Наконец, Лем размывает границы между научной фантастикой и большой литературой, стоя в ряду таких писателей, как Уильям Голдинг, Курт Воннегут, Хорхе Луис Борхес и Кобо Абэ. Очень печально, сокрушался Дуда, что при таких заслугах отечественная критика относится к произведениям Лема «как мачеха, то и дело оставляя их на периферии проблематики польской литературы после 1945 года»[830].
Подоспели и рецензии на «Фантастику и футурологию». Надо думать, Лем не без опаски ждал их, поскольку уже в ноябре 1970 года Ариадна Громова, прочтя монографию, ошарашила его вердиктом: «Вы никудышный критик». То же мнение, хотя и мягче, высказал ее соавтор Рафаил Нудельман[831]. И вот пошли польские отзывы. В «Месенчнике литерацком» 31-летний заместитель главного редактора краковского журнала «Студент» и будущий председатель краковского отделения СПЛ Ян Пещахович отдал должное Лему как первому писателю в Польше, поднявшему фантастический жанр на мировой уровень. Правда, этот мировой уровень оставлял желать лучшего: «<…> Надо признать, что у многих жрецов научной фантастики плохо с дисциплиной мышления; очень часто, особенно в случае американской фантастики, преобладает поверхностный историко-футурологический и познавательный пессимизм, вытекающий не только из незнания механизмов, обуславливающих будущее, но и из слабого понимания настоящего. Отсюда картины уродливых обществ или жутких диктатур будущего, совмещающих в себе рассказы об инквизиции, Супермене и пророчествах святой Бригиты». Под механизмами, обуславливающими будущее, как и под пониманием настоящего, журналист, вероятно, имел в виду политэкономию и марксизм в целом. Однако нельзя не признать его правоту, когда он написал: «<…> Будущее (научной фантастики. –
В январе 1971 года о монографии Лема написал 58-летний публицист ПАКСа Альфред Лашовский. Его текст никаких открытий не содержал, разве что в самом конце католический литкритик, как и подобает верующему, поставил Лему на вид, что тот боится называть вещи своими именами, когда живописует ничтожность человека в сравнении с кем-то высшим. С кем же? С Богом, конечно[833]. Интересно другое: Лашовский до войны проделал эволюцию от ультралевого социалиста до члена НРЛ-Фаланги (почему и нашел пристанище в ПАКСе). Лишний пример, почему Лем не хотел печататься в паксовских изданиях.
«<…> Лем до конца книги, кажется, гонит от себя мысль, которая напрашивается сама: из закрытого анклава жанровой „второстепенности“ можно вырваться только путем привития древу фантастики ростков подлинной гуманистической мысли», – написал в «Политике» ровесник Лашовского, Рышард Матушевский, авторитетнейший критик, бывший заместитель главного редактора «Новы культуры» и бывший секретарь «Кузницы», а во время оккупации – сотрудник «Жеготы», спасший, между прочим, Яна Котта. – «Полагаю, Лем слишком усложняет ситуацию с НФ <…> Не техническая, а психологическая и философская наивность обесценивает science fiction. Поэтому Чапека признали писателем „первой категории“ и он избежал гетто science fiction, а большинство его последователей – нет». Лем тоже, по мнению Матушевского, писатель первой категории и даже возможный реформатор всей мировой фантастики[834].
Эти слова наверняка грели Лему душу. Не только в последней монографии, но и во многих интервью он как заведенный повторял, что фантастическая литература по большей части – дешевое чтиво, порнография или бессмысленные приключения, упакованные для привлекательности в обертку фантастики, не имеющую, конечно, ничего общего с наукой. В 1970 году он наконец получил возможность заявить это англоязычной аудитории, опубликовав два эссе в австралийском журнале Брюса Гиллеспи SF Commentary. Тогда же Лем начал выходить на англоязычный рынок: весной 1971 года подписал договор об издании в США «Непобедимого»[835].
