Вечером я дома. Точнее — мы дома. У меня. Дарья ходит босиком по полу, в моей рубашке, волосы растрепаны, лицо без макияжа, но мне кажется она красива, как никогда.
На кухне играет музыка. На плите что-то томится. Запах лаврового листа и томатов. Вино в бокале, и ее голос, ругающий меня:
— Таблетки и алкоголь — несовместимы. Хочешь снова в больницу? Я тебе туда путевку выпишу.
— Это микродозы, — отмахиваюсь я, усмехаясь. — Медицина будущего.
— Ты у меня будешь медицина прошлого, если не прекратишь.
Я ставлю бокал, подхожу ближе. Обнимаю ее со спины, утыкаюсь носом в шею.
— Все закончилось. Правда закончилось, да?
Киваю и чувствую, как ее дыхание становится тише. Как ее тело расслабляется.
— Я люблю тебя, — шепчу негромко. — И не собираюсь отпускать. Никогда. Ты моя, слышишь? Я тебя забираю себе. Целиком.
Она разворачивается. Глаза блестят. Она улыбается сквозь это сияние:
— Тогда я стану ТВОЕЙ проблемой.
Я искренне смеюсь.
— Ты уже стала. И я счастлив. Потому что без тебя — я не могу. Больше не умею. Не хочу.
Дарья выключает плиту, берет свой бокал с вином и садится на подоконник, колени подтягивает к груди. Моя рубашка велика ей, рукава спадают до пальцев, и от этого она кажется ещё хрупкой. Я смотрю на нее — и не могу насытиться этим видом. Уют, тишина, ее профиль в мягком свете ночника.
Она оборачивается. Ловит мой взгляд. И улыбается. Мне.
— Опять смотришь? — спрашивает, и в голосе легкая насмешка, но глаза — теплые. Глубокие.
— Не могу остановиться, — отвечаю. — Я все время думаю: как, чёрт возьми, мне так повезло?
Она смеется тихо, ставит бокал на стол и подходит ко мне. Тянется и целует меня. Сначала легко. Потом чуть глубже. Губы ещё болят, но мы оба не отстраняемся. Потому что боль — это тоже напоминание, что мы живы. Вместе.
Не растерявшись, я поднимаю ее на руки. Она визжит в полголоса, бьет меня по плечу:
— Марат! У тебя же нога!
— Молчи, женщина. У меня прилив счастья. Надо использовать пока есть силы.
Мы падаем на кровать. Одеяло сбивается, свет не выключен. За окном вечер, но в комнате — тепло. Даша прячется у меня на груди, я касаюсь ее волос, ее щек, ее пальцев.
И впервые за долгое время мне не страшно.
Я дома. С ней. Своей проблемой. Своей любовью. Своей свободой.
И пусть все остальное подождет.
Я ловлю ее ладонь, целую в центр. Она дрожит. Не от холода — от того же, что и я. От чувства, которое в нас обоих бушует, как море.
Я скольжу губами по запястью, по плечу, чуть ниже — и чувствую, как она замирает. Ее дыхание сбивается. Я тону в этом ощущении. Она рядом. Моя. Настоящая.
Целую медленно. Сначала мягко. Потом жаднее. Она отвечает, и в ее губах — все. Вера. Боль. Жизнь. Я провожу руками по ее спине, по шее, путаюсь в волосах. Она впивается пальцами в мои плечи. Мы тянемся друг к другу, будто боимся снова потеряться.
Я не могу насытиться ею. Ни одним прикосновением. Ни одним поцелуем. Мне кажется, что я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Ни с кем. Ни так. Это не просто страсть. Это — огонь. Глубокий, бесшумный. Как дом внутри груди.
В ее глазах отражаюсь я. Раненый. Уставший. Но счастливый. В ее голосе — мой покой. В ее движениях — мое спасение. Никто никогда не касался меня так. Никто никогда не смотрел на меня с такой верой.
— Я люблю тебя, — шепчет она, целуя в угол губ.
Я прикрываю глаза. Сжимаю ее крепче. Уткнувшись лбом в ее лоб, шепчу:
— Я не знал, что умею чувствовать вот так. До тебя… я вообще не знал, как это — быть живым.
Она улыбается сквозь слезы. И я целую их. Каждый раз, как клятву.
Мы любим друг друга в этой тишине. Без слов. Без границ. Только кожа. Тепло. Доверие. Я касаюсь ее так, как будто пишу на ее теле новую главу своей жизни. А она читает меня — каждым пальцем, каждой улыбкой, каждым шепотом.
Когда мы замираем, переплетенные, в мягком свете, я прижимаю ее к себе. Сердце стучит ровно. Она дышит на моей груди. Я глажу ее волосы, щеку, плечо. Вдыхаю ее запах. Домашний. Родной.
— Это было.… — она ищет слово.
— Настоящее, — заканчиваю я. — И наше.
— Ты точно мой, Тихомиров? — шепчет она.
— До последней клетки. До последнего дыхания.
Она улыбается. Засыпает. А я лежу, не двигаясь. Просто держу ее. И понимаю — такого я не испытывал никогда. И если до нее я просто существовал.… то теперь я живу.
С нею. Навсегда.
Прошло несколько недель. Всё стало тише. Спокойнее. Но внутри меня ещё что-то вибрирует, как будто сердце не до конца верит, что все действительно позади. Иногда я всё ещё вздрагиваю во сне, но просыпаюсь не в холодном поту, а в теплых, сильных руках. И это меняет все.
Настя в центре реабилитации. Я езжу к ней почти каждый день. Привожу фрукты, цветы, книги, болтаю без остановки, чтобы заглушить ее молчание. Она слушает. Иногда кивает. Иногда слабо улыбается. А иногда просто берет меня за руку и держит. Молча. Долго. В ее глазах появляется жизнь. Тихо. Осторожно. Но я это вижу — и это дает мне надежду.
Сегодня она уже говорит больше. Глаза ярче, голос крепче. Мы сидим вместе на диванчике у окна, греемся в солнце. Она пьет чай, закутавшись в плед.
