Я смотрю на него. Долго. И понимаю — он прав. Если бы Граф заговорил, мне пришлось бы задержать и отца. А я не готов. Не сейчас. И, может быть, никогда.
Мы жмем друг другу руки. Сухо. Молча. Без торжественности. Просто как два человека, которые выбрали каждый свою сторону и остались на ногах.
Я сажусь в машину. Сил нет даже дышать. В груди все гудит. Я включаю зажигание. Одна мысль — к ней. Только к ней.
Теперь я свободен. Но чувствую себя пустым. Потому что свобода без нее — это ничто. И только дорога к ней может заполнить эту пустоту.
Я жму на газ.
Вперед. К ней.
Машина едет по неровной дороге, и каждый поворот, каждая кочка — как будто стучит по моим нервам. Я сижу на заднем сидении, закутавшись в куртку Игната, и дрожу не от холода — от того, что всё ещё не верю. Что он выжил. Что я выжила. Что он остался там, а я еду в больницу.
— Он вернется, — говорит Игнат, будто слышит мои мысли. — Всегда возвращается. Особенно к тебе.
Я киваю. Молча. Горло перехвачено. Сердце стучит неравномерно. Я всё ещё чувствую его руки. Его голос. Его выстрел. Он спас меня. Он вырвал меня из тьмы. Но он остался. А Граф — ещё дышит.
— Ты чего такая грустная? — продолжает Игнат, — Ты ж теперь героиня всей этой истории. Даже Марат рядом с тобой бледнеет.
— Мне не до шуток, — хриплю.
— А я не шучу, — он бросает взгляд в зеркало. — Ты сильная, Дарья. Сильнее многих. Он понял это первым. А теперь понял и я.
Я отворачиваюсь к окну. Слезы текут беззвучно. Ни одной больше боли я не хочу. Ни одной больше утраты.
Больница встречает резким светом и запахом антисептика. Все вокруг кажется ненастоящим. Люди, стены, даже воздух. И тут — голос.
— Даша!
Я поднимаю глаза. Настя. Моя сестра. Она подбегает, хватает меня за плечи и прижимает к себе.
— Господи.… Ты… ты жива… я думала…
Я не отвечаю. Только держу ее. Просто чувствую, как мое сердце наконец оттаивает. Хоть на чуть-чуть.
Потом — врачи, лампы, обследование. Вопросы. Ответы. Рентген. Капельница. Ссадины. Трещина в ребрах. Переохлаждение. Голова шумит. Тело болит. Но я жива.
Когда я остаюсь одна в палате, тишина становится громкой. И в этот момент открывается дверь.
Он.
Марат. Покалеченный, но целый. Сбитые костяшки. Нога тянет. Под глазом синева. Рубашка в крови — его или не его, я не спрашиваю. Он смотрит на меня, как будто все остальное исчезло. Я вскакиваю, как могу, тянусь к нему. Он подходит медленно, но взгляд горит.
— Разрешите на медосмотр, — говорит он, и голос дрожит.
Я кидаюсь в его объятия. Его руки обнимают крепко, почти болезненно. Он вжимает лицо в мои волосы, шепчет:
— Обещаю…. больше не уйду. Ни на шаг. Хоть пристегивай меня к себе. Я без тебя спать разучился. Без тебя даже тени в комнате не те.
Я прижимаюсь к нему лбом, касаюсь губами его щеки. Потом он тянется, осторожно, почти боясь. Наши губы встречаются в корявом, неловком поцелуе. Больно. Я вздрагиваю.
— Прости…. — шепчет он. — Не хотел…
— Нет, — улыбаюсь я. — Всё в порядке, просто губы немного болят.
Он усмехается, целует меня в висок — мягко, нежно. Я помогаю ему залезть под одеяло, отодвигаюсь, давая место.
— Жалко тебя, — притворно тяну я. — Всё побито, уставшее, голодное….
— Я не жалуюсь, — шепчет он. — Только одно лекарство помогает.
— Какое?
— Ты.
Я смеюсь и ложусь рядом, укрывая нас обоих. Он прижимается ко мне, и я слышу, как его дыхание выравнивается. Мое — тоже. Сердце наконец-то перестает рваться наружу.
— А сказку ты всё-таки обещала, — сонно бормочет он.
— Хорошо…. Сказка про упрямого оперуполномоченного и девчонку, которая хотела все изменить. Они не хотели влюбляться. Но...
— Но все равно влюбились, — заканчивает он, уже почти спящий.
Я улыбаюсь. Целую его в висок.
— Да. И теперь они вместе. Навсегда.
И я счастлива. Потому что он здесь. Потому что я здесь. Потому что мы — вместе.
И больше никто этого не отнимет.
Все заканчивается тише, чем я ожидал. Не стрельбой. Не драками. А бумагами. Подписями. Папками.
Я выхожу из управления, словно в последний раз. Новое начальство уже на подходе, Волков подтвердил — его протащат наверх, а мне предложили «отдохнуть». Я не спорю. Не на этот раз. Слишком много сгорело. Слишком много пройдено.
Внутри — странная пустота. Но не та, что раньше грызла изнутри, а как простор. Как чистый лист, на котором наконец можно что-то написать. Что-то свое.
Я заезжаю к отцу. Он встречает у калитки. Не как генерал. Как человек. Уставший, поседевший, но по-своему цельный. Мы молчим, пока я не кладу на стол конверт с последними уликами по делу Графа. Все, что не пошло в суд. Всё, что не попало в отчеты. Но осталось. Между нами.
— Я… — он хрипит. — Горжусь тобой, сын.
Я смотрю на него. Долго. Впервые без злости.
— Знаю.
Он отводит взгляд, голос ломается:
— Прости.… За всё, что не сказал. И за все, что сказал не вовремя.
— Просто живи нормально. Этого достаточно.
Он кивает. Мы не обнимаемся. Но в этот раз — и не отталкиваем друг друга.
