Он был один. Совершенно один. Среди руин «Объекта Альфа», которые теперь казались гигантским, разворошенным муравейником, полным теней и зловещих шорохов. Голод и жажда давали о себе знать, но запасы в его аварийном наборе были почти на исходе. Рана в боку продолжала кровоточить, хоть и не так сильно, как раньше. Он пытался перевязать ее куском какой-то ткани, найденной в одном из ящиков, но это была лишь временная мера. Ему нужна была настоящая медицинская помощь.
Но больше всего его мучили не физические страдания, а… голоса. Тихие, едва различимые шепотки, которые, казалось, доносились отовсюду и ниоткуда одновременно. Иногда это были обрывки фраз на незнакомом, гортанном языке, иногда — просто какие-то неясные, тревожные звуки. А иногда… иногда ему казалось, что он слышит голоса своих погибших товарищей. Шепот «Глыбы», тихие, отрывистые фразы Джонсона, даже безумные выкрики «Счастливчика».
Он понимал, что это, скорее всего, галлюцинации. Результат травмы, потери крови, стресса. Но от этого было не легче. Эти голоса терзали его, не давали уснуть, сводили с ума.
Он пытался двигаться, найти какой-нибудь выход из этого проклятого каньона, но каждый шаг давался с огромным трудом. Он брел наугад, спотыкаясь о камни, продираясь сквозь заросли какой-то колючей, ядовитой растительности. Несколько раз он натыкался на патрули мелких мутантов, но, к его удивлению, они, казалось, его не замечали. Проходили мимо, словно он был пустым местом. Или… или они чувствовали в нем что-то другое? Что-то, что заставляло их держаться на расстоянии?
Это новое, пробудившееся в нем чувство было для него такой же загадкой, как и поведение мутантов. Он не знал, как ею управлять. Не знал, что она может. Он лишь ощущал ее присутствие, как какое-то инородное тело, внедрившееся в его сущность. И это пугало его еще больше, чем мутанты.
Однажды, когда он совсем выбился из сил и рухнул на землю, не в силах сделать больше ни шагу, он услышал один из этих голосов особенно отчетливо. Это был не шепот. Это была… мысль. Чужая, но ясная мысль, прозвучавшая прямо у него в голове: «Слабый… потенциал… есть…»
Джакс резко сел, озираясь. Никого. Только камни, песок и эти проклятые, вездесущие тени. Он снова сходит с ума?
Но мысль повторилась. На этот раз к ней добавился какой-то образ. Образ того самого летающего гибрида, который сбил челнок Лены. И… образ чего-то еще. Чего-то древнего, могущественного… чего-то, что спало глубоко под землей Тифона.
— Кто… кто ты? — прошептал Джакс, сам не зная, кому адресует свой вопрос. — Что тебе нужно?
В ответ — тишина. Только завывание ветра в ущельях и отдаленное рычание мутантов.
Он не знал, сколько еще он так продержится. Голод, жажда, боль, галлюцинации… Он был на грани. Но что-то… что-то заставляло его двигаться вперед. Может быть, это была память о его погибших товарищах. Может быть, это был долг перед Леной, которая, он все еще надеялся, смогла выбраться. А может… может, это была та самая, едва заметная искра пси-силы, которая не давала ему окончательно сдаться.
И вот, когда он уже почти потерял всякую надежду, когда ему казалось, что этот кошмар никогда не закончится, он увидел это. На вершине одного из дальних утесов, на фоне багрового заката, он заметил едва различимое движение. Не мутант. Что-то другое. Что-то… рукотворное.
Дрон! Разведывательный дрон! Маленький, юркий, с характерными опознавательными знаками Рейдеров Рейнора!
Надежда, почти угасшая, вспыхнула в его сердце с новой, неистовой силой. Он вскочил на ноги, забыв о боли, о слабости, и что есть мочи закричал, размахивая руками: — ЭЙ! Я ЗДЕСЬ! Я ЖИВ!!!
Дрон, казалось, заметил его. Он изменил курс и начал медленно снижаться. А через несколько мгновений в эфире, сквозь треск помех, раздался знакомый, до боли родной голос:
— Сержант Торн⁈ Черт возьми, Торн, это ты⁈ Это Рейнор! Мы… мы получили сигнал и оптравили посиковый отряд! Думали, что вы все погибли!
Рейнор. Джим Рейнор. Он не забыл. Он искал.
Джакс рухнул на колени, слезы текли по его грязному, исцарапанному лицу. Он был жив. Он был спасен. Из этого ада. Из этого кошмара.
«Гиперион» встретил нас своей привычной, хоть и немного потрепанной после недавней стычки с гибридами, суетой. Медицинский отсек гудел, как растревоженный улей. Доктор Чаква и ее команда, включая наших чудом спасенных Эмили и «Дока» Холлоуэя, немедленно занялись ранеными — Марком, Ридом, Леной и мной. Новости о наших потерях на Рифоне и о самой природе угрозы, с которой мы столкнулись, быстро разлетелись по кораблю, сея тревогу и мрачные предчувствия. Атмосфера на борту была тяжелой.
Я провел в лазарете несколько дней. Физические раны заживали на удивление быстро — доктор Чаква что-то бормотала про «необычную регенерацию тканей» и «аномальные показатели», но я старался не вникать. Гораздо хуже было с ранами душевными. Образы погибших товарищей — «Глыбы», Джонсона, Карвера, Беннетта, «Счастливчика» — преследовали меня во сне и наяву. Чувство вины за их смерть, за то, что я, их командир, не смог их уберечь, давило невыносимым грузом.