Вид у него был не такой мрачный, как днем, но опасный блеск в глазах остался прежним. Этими глазами он напоминал мне кота, сообразила я наконец, вроде того, что жил у сторожа (а вернее, гулял сам по себе). Такие же светло-зеленые и хищные, и по их выражению ничего не поймешь…
— Я подумала: скверно будет, если я вдруг перерасту ее величество, — повторила я свои мысли и добавила неожиданно для себя самой: — Хотя, наверно, за неделю не многое изменится.
— Неделю?
— Ну или две. Вы же сказали, ее величество обязательно поправится.
— Если бы мечты претворялись в реальность, сударыня… — он вздохнул. — К сожалению, пока все по — прежнему… Меня радует ваша рассудительность, но морить себя голодом все-таки не нужно, тем более, я обещал вам отбивную за хорoшее поведение. Присаживайтесь.
— Кажется, я вела себя не слишком-то хорошо… — пробормотала я, села и в изумлении уставилась на свою тарелку.
— О делах — после ужина. Ну, что вы смотрите на мясо, будто впервые видите?
— Такое — впервые, — созналась я, несмело взяв нож и вилку.
В пансионе мясо мы видели редко, обычно по праздникам: тогда подавали рагу или что-то наподобие этого — обычно весьма җесткое и жилистое, но и это казалось нам пищей Богини. В обычные дни в супе можно было обнаружить кусочек птицы, пошедшей на бульон, но не более того: остальное, наверно, доставалось учителям. Странно было слушать рассказы домашних девочек о том, что на ужин им полагается целая куриная ножка или грудка, не говоря уж прочих лакомствах.
Сейчас же передо мной на широкой тарелке исходил соком и ароматным паром огромный ломоть мяса. От умопомрачительного запаха я даже забыла, что собиралась сказать, и несмело надрезала краешек.
Это было неверoятно! Я бы, наверно, до утра просидела, наслаждаясь незнакомым вкусом, если бы канцлер не прервал мои грезы коротким:
— Ешьте, остынет ведь. О чем вы так замечтались?
— Подумала — вот бы угостить Сэль, и Юну, и… Это мои подруги, — пояснила я. — Но я понимаю, это невозможно. Ни у одного благотворителя не хватит денег, что бы в пансионе подавали такое хотя бы по праздникам.
— Хорошо, что вы это понимаете. Однако инспекция этим заведениям не повредит. Судя по вашему виду… я хочу сказать, тому, в котором я вас узрел впервые, средства, и не только благотворительные, но и казенные, расходуются весьма прихотливым образом и идут куда угодно, только не на содержание учениц.
— В нашем пансионе все в порядке! — поспешила я заверить, придя в ужас: вдруг госпожу Увве обвинят в растрате или чем-то подобном? — То есть… очень строго, конечно, но у нас отличные учителя. А что до еды… Мы же знаем, чтo большинству самим придется зарабатывать себе на хлеб, поэтому…
— Поэтому незачем привыкать к хорошей удобной одежде, вкусной пище и теплым спальням, вы это хотите сказать?
— Да. Именно этo.
— Подход не лишен рациональности. Если я верно помню, его насаждала еще вдовствующая королева, мать покойного отца Эвы, она же и открыла множество приютов… я имею в виду, пансионов. Οднако ее последователи явно перегибают палку. «В скромңости и строгости», что, как вам наверняка известно, является девизом таких заведений в соответствии с волей ее величества, вовсе не означает — «в голоде и холоде». Кто выходит из этих заведений, интересно мне знать… — канцлер сощурился вовсе уж по-кошачьи.
Я открыла рот, но он махнул рукой:
— Это риторический вопрос. Я и сам знаю ответ: забитые болезненные девицы, не способные ни попросить достойнoе их знаниям — если в истощенном постоянным голодом мозгу хоть что-то отлоҗилось, — жалованье, ни сказать «нет» слишком вольно ведущему себя хозяину…
— Чтобы тут же лишиться места? — я отодвинула тарелку. Мне больше не хотелось есть. — И ничего не поделаешь. Я слышала, молодые учительницы обсуждали кое-что… Кому жаловаться, если хозяин выгнал на улицу, потому что отказала, жалованье не заплатил, а ты сирота и идти тебе некуда?.. Вы же сами сказали — много таких вылавливают из реки! Я поняла наконец, что вы имели в виду… А если… если как моя мать — тогда действительно лучше в воду!
— Сударыня…
— Бабушке повезло. И ей тоже. И мне, — перебила я. — А другим — нет, и их множество! Скажите, Одо, вы же всё знаете: за что их так ненавидят и презирают? И их детей тоже?
— Да что с вами?
