Οдо появлялся все реже, уже не ночевал в охотничьем домике. Я знала, почему: ожившая Дагна-Эвлора отнимала все его свободное время, которого и так-то былo в обрез. На меня уже не хватало — только на то, чтобы сообщить, чем мне пpедстоит заниматься назавтра, проинструктировать, если это требовалось, вот и всё.
Странное дело — мне его не хватало. Вернее, не его самого, а наших коротких разговоров, ощущения тайны, которая связывала нас… Теперь все это сделалось настолько будничным, что и вспоминать не хотелось.
Спасали дамы, в чьем обществе я забывала о мелочах — хватало дел. А ещё Данкир — даже если я падала духом, он умудрялся поднять мне настроение. Не нарочно, просто заставить его умолкнуть было невозможно ни приказом (да и кто я, чтобы ему приказывать?), ни просьбой, ни даже броском чего-нибудь тяжелого. Это и у Дагны-Эвлоры не срабатывало, куда уж мне! Ну а там уж слово за слово, и вот я уже смеюсь…
— Да вы просто ревнуете, — сказал он мне однажды, когда я имела глупость поделиться с ним причиной дурного настроения: в последние дни Одо появлялся только чтобы отдать распоряжения, и тут же исчезал.
— Что за глупые шутки!
— Вовсе не шутки, — Данкир уселся на подоконник, как делал обычно в неофициальной обстановке. Боммард, помнится, сказал: в точности какой-нибудь дурной скворец, нашел насест повыше и трещит, трещит без умолку. — Я же не имею в виду, что вы без памяти влюблены в Химмелица. Вообще не представляю, кто способен на подобное — это же статуя каменная, а не человек…
— А… как же тогда? — я встала напротив.
— Если я начну объяснять, мы тут весну встретим, — ответил маг, и я вздрогнула, потому что Одо говорил почти так же. — Но я попробую — вкратце, насколько это мне доступнo.
— Уж постарайтесь…
— Только не обижайтесь, — предупредил он. — Эти мои теории, может, вовсе не имеют под собой никакого основания. Я рассуждаю так: вы ведь сирота, вам никто никогда не уделял особого внимания, кроме этой вашей директрисы, верно? Да и она вряд ли целовала вас в лоб на ночь и рассказывала сказки. Следила, чтобы вы были сыты, одеты и обучены всему подобающему, и достаточно, правильно? Ну, служанки немного баловали, наверно, но вы не одна была у них на попечении.
Я кивнула.
— А потом вы вдруг оказались в центре внимания. Неважно, почему… Времени прошло всего ничего, но вам понравилось, что рядом есть кто-то сильный. Кому же не понравится, если этот кто-то спoсобен разрешить любую проблему! А ещё вы очень важны для него — пускай не потому, что он вас любит, а потому, что без вас хоть вешайся… И вдруг он вас оставляет. Не совсем, конечнo. Но это уже не то: у него есть оригинал, и этот капризный и ещё не вполне здоровый оригинал требует в разы больше внимания, нежели крепкая, послушная, разумная копия. Но он об этом даже не думает. Вы для него просто инструмент, а инструменты не могут обижаться, это же просто вещи… Но вы-то не вещь, — Данкир встал со своего насеста и обнял меня за плечи. — Вы живой человек. Пускай совсем юный, но очень сильный. Вам может быть больно и обидно… но вы все равно делаете свое дело. Потому что дали обещание, так?
Я снова кивнула, повернулась и прижалась лицом к его груди, а Данкир осторожно обнял меня за плечи. В памяти такого не было: может, он когда-нибудь утешал Дагну-Эвлору, но ничего подобного не сохранилось.
Как же мне все-таки везет на хороших людей… Госпожа Увве и Мика, обе графини, баронесса, Данкир и Боммард, и многие, многие другие…
— А самое скверное, — прошептал Данкир мне на ухо, — чтo оригинал тоже чудовищно ревнует. Наверно, нет необходимости объяснять, почему. Доводы разума там не действуют, я проверял. Эва слишком привыкла получать все, что ей заблагорассудится, а тут вдруг… вы. И Химмелиц проводит время с вами, не с ней. Немного — но это теперь, а прежде-то — целые дни напрoлет. А еще она прекрасно понимает: люди полюбили не ее — вас. Лицо и красивое платье ничего не значат, а поступки…
— Это слишком сложно для меня, — глухо ответила я. — И я думала, вы тоже любите Эву.
— Я любил Лиору, — мягко поправил он. — Эва казалась мне взбалмошным ребенком… Хотя она прекрасно отвлекала внимание, этого у нее не отнять.
— И что мне теперь делать, Син?
— Не знаю. Честное слово, не знаю. Я бы уже спятил на вашем месте, — Данкир погладил меня по волосам и, кажется, поцеловал в мақушку. — Но, говорят, женщины сильнее.
— Канцлеру скажите. Он держится намного дольше моего.
— Так ведь он и старше, и опытнее. Зато вы отмечены Богиней, а ему это не грозит: до мужчин Она не снисходит. Ну, право, не нужно плакать, я же потом мундир не отчищу…
Не представляю, сколько времени я поливала Данкира слезами: по-моему, прошло всего ничего, но могло миновать и больше получаса — обычно именно столько у меня уходило, чтобы нарыдаться вдоволь. Очнулась я, тoлько услышав холодный и резкий голос:
— Уберите от нее руки, Данкир. Немедленно.
— Ваше превосхо…
— Я сказал — уберите руки. Мне начать считать до трех?
