К счастью Самсонова, как раз в этот момент трактор тронулся с места. Он притворился, будто не расслышал Васькиных слов. Чтобы избавиться от дальнейших приставаний Лешака, плотнее завернулся в тулуп и прикрыл глаза, не переставая зорко следить за попутчиком. И какой только шайтан принес его сюда! До последней минуты все складывалось как нельзя лучше: прослышав накануне о том, что на станцию должен отправиться трактор, он зазвал к себе Очея. После второго стакана самогонки тот согласился подбросить его на станцию. Что ни говори, в городе народу много, каждый хочет наваристых щей с мясом, а в магазины, видать, не всегда успевают подбрасывать… Односельчане сдали лишних овец на колхозную ферму по государственной цене, а он. Самсонов, не будь дураком, взял и утаил четырех овечек. И вот теперь с барышом будет. Все шло так хорошо, но в последнюю минуту удача покинула его, леший принес этого пса!
Тем временем Васька Лешак придвинулся вплотную к Самсонову, прикрыл ноги чужим тулупом и, силясь перекричать шум трактора, принялся орать над самым ухом:
— Григорий Евсеич, тулупом своим пользуешься единолично, нехорошо! Не будь индивидуалистом, подумай о ближнем!.. Значит, нелегально едем в город, на базар? Будем торговать мясом, грабить доверчивых горожан, то есть спекулировать, а?
При этих словах Самсонов нервно задвигался, стрельнул в Лешака трусливым взглядом:
— Скажешь тоже… Шутник ты, хе-хе…
— Ладно, Григорий Евсеич, об этом я не стану распространяться. Могила, ясно? Я, к примеру, не телеграфный столб, который с одной стороны принимает, а с другой передает… Дорога нам предстоит долгая, а я, шут его дерн, забыл захватить из дому съестные продукты. Надеюсь, ты оказался дальновиднее? Ага, вижу, котомочка при тебе… Хвалю за сообразительность! Старики как нас воспитывали? Заповедь первая: раздели с ближним кусок стой! Ну и, кроме всего прочего, на первой остановке сбегаешь за четвертинкой, деньги я тоже оставил в пиджаке, на третьей вешалке от двери…
Всю половину пути Самсонов клял и ругал про себя неудачную дорогу, Ваську Лешака и весь белый свет. Но выразить свои мысли вслух он не решался, опасался, что Васька расскажет о нем в конторе, тогда греха не оберешься… Эх, не удалась дорога!
Говорят, от Акагурта до станции сорок километров. Но все зависит от того, на чем ехать. Если, скажем, лошадка резвая, то эти сорок километров сойдут за двадцать, а на заморенном мерине — все шестьдесят. Другое дело трактор: как ни старайся, а больше семи километров в час не выжмешь. Если выехать из Акагурта в двенадцать часов, то к семи вечера впереди замаячат огни городка. Дорога наезжена, лишь в ложках попадаются снежные заносы и сугробы, через них трактор переваливает с трудом, но дальше дорога снова ровная, как карта. Если почувствуешь, что ноги начинают коченеть, слезай с саней и пробегись до поту, все равно трактор далеко не уйдет — семь километров в час… Зимой по этой дороге автомашины не ходят, а если какой-нибудь отчаянный шофер отважится, то дело обычно кончается тем, что он бежит в ближайшую деревню и со слезами упрашивает механизаторов подкинуть на выручку дизелишко. В зимнюю пору самый надежный транспорт — трактор: медленно, зато верно…
На половине пути стоит небольшая деревушка. Здесь пришлось сделать остановку: из радиатора текло, мотор стал парить. Взяв ведро, Очей лениво поплелся искать колодец. Васька Лешак оживился, потирая руки, принялся тормошить Самсонова.
— Не кажется ли тебе, Григорий Евсеич, что время к обеду? Чтой-то в брюхе червячок зашевелился… Самое время развязать котомочку, а?
— Рано. До города немного осталось…
— О-о, в городе мы закусим по второму разу? Это от нас не убежит, ты не беспокойся. А сейчас самое время малость подзаправиться. Если тебе не хочется, я не неволю, а лично я соблюдаю режим, привык, понимаешь ли, принимать пищу в положенное время…
С величайшей неохотой Самсонов развязал объемистую котомку, порывшись в ней, сумрачно протянул Лешаку домашнюю шанежку. Васька принялся уписывать ее за обе щеки.
— Шанежка ничего себе, вполне съедобная. Сами такие выпекаете, Григорий Евсеич? Эх, жалость какая, что в этой деревеньке нет магазина, а то быстренько сообразили бы насчет четвертинки… Ничего, не расстраивайся, Григорий Евсеич, за четвертинкой я тебя командирую в городе, там этого добра хоть завались!
Управившись с шанежкой, Васька кивнул головой на котомку:
— Раздразнил ты мой аппетит, Григорий Евсеич. Конечно, шанежка — вещь хорошая, но в смысле плотности не то, не то…
Самсонов стал было противиться домоганиям Лешака, но тот как бы между прочим снова завел нудную речь про спекуляцию, не преминув при этом заметить, что в последнее время насчет спекулянтов пошли большие строгости. Проклиная в душе назойливого попутчика, "купец" снова развязал тугой узелок котомки. Пряча от жадного взора Лешака ее содержимое, Самсонов извлек кружок домашней колбасы и сунул, не глядя, Ваське. Тот впился в нее зубами с торопливостью человека, перенесшего недельную голодовку.
