Начало смеркаться, когда, наконец, сани доверху были нагружены бумажными мешками с цементом. Васька Лешак с Очеем ушли в станционный буфет "подзаправиться" перед дорогой, сказав Самсонову, чтоб он никуда не отлучался. Быстро угас короткий зимний вечер, к ночи подул резкий, холодный ветер, через дорогу потянулись острые язычки поземки. Самсонов с беспокойством думал о предстоящем пути и в душе ругал Очея с Лешаком. Давно пора ехать, а они черт знает куда запропастились! Будь сейчас день, можно бы и подождать, но пускаться в далекую дорогу среди ночи, в метель — дело не шуточное… Когда в левом грудном кармане чувствуешь тяжесть тугой пачки, в голову лезут всякие тревожные мысли. Уж не сговариваются ли эти парни обокрасть его? Где-нибудь в лесу навалятся вдвоем, кричи не кричи, никто не услышит. А после скажут, мол, сам скатился с воза и попал под сани, не заметили, когда и как… При этой мысли Григорий Евсеич зябко поежился, почудилось даже, будто деньги в кармане зашевелились.
Ветер со свистом проносился по проулочкам, разбойно шел и раскачивал голые, обледенелые ветви тополей, взвихривал и мчал тучи сухого, колючего снега. Над всей этой кутерьмой холодно и равнодушно поблескивали неяркие звезды. Сохрани бог, очутиться в такую погоду среди голого поля, но людям не сидится в теплом углу, гонит их нелегкая туда и сюда, у каждого своя нужда, своя причина. В такие ночи вокруг колхозных ферм кружат волчьи стаи, со злобной тоской втягивая в ноздри запах овечьего пота…
Терпение Григория Евсеича окончательно иссякало, когда, наконец, появились Васька Лешак с трактористом. Оба были заметно навеселе: видать, перед дорогой пропустили по сто граммов.
— Григорий Евсеич, ты тут без нас не растранжирил цемент, — приветствовал Самсонова Васька Лешак и погрозил пальцем. — С тебя станется! Ну ладно, хромай от меня, лезь на мешки… Очей, полный вперед!
За городом на них сразу же навалился тугой встречный ветер вперемешку со снегом. Из-под тракторных гусениц тоже летел снег, ветер подхватывал его и с каким-то злорадным ожесточением кидал на сидящих в санях людей. Самсонов с головой укутался в тулуп, а Василию приходилось туго: полушубок у него был короткий, как ни натягивал его, а ноги все равно оставались на холоде. Тепло от выпитой водки быстро остудилось, у Лешака зуб на зуб не попадал, но он долго крепился. Наконец не выдержал:
— Вот что, Григорий Евсеич, ты давай мне свой тулуп, а сам валяй в кабину, там от мотора тепло и не дует. Иди, иди, троим там не уместиться, слышь?
Самсонов хотел было согласиться, но тут же передумал: жаль было отдавать тулуп. Известное дело, чужого добра никому не жалко, этот Лешак извозит новенький тулуп в цементной пыли или, хуже того, зацепит об гвоздь.
— Не холодно мне. Лезь в кабину сам…
— Черт, думаешь, мне тебя жалко? Старость твою пожалел! Ну, раз не желаешь, хрен с тобой.
Пробравшись к передку саней, Василий осторожно опустил ноги, достал до прицепной скобы, на ходу трактора ловко добрался до задней стенки кабины, загрохал по ней кулаком. Трактор на миг приостановился, Василий юркнул на сиденье рядом с Очеем, через минуту машина снова рванулась вперед, разрезая клокочущую тьму светом двух фар.
Скорчившись на тугих, продолговатых мешках, Самсонов лежал спиной к ветру. Осатаневший ветер выдувал, прямо-таки высасывал из него остатки тепла. Видно, правильно говорят, что старческая кровь не греет, завернись хоть во сто шуб… Григорий Евсеич стал невыносимо мерзнуть, под конец он уже не мог шевелить пальцами на ногах. С трудом поднявшись, он принялся подпрыгивать, стараясь движениями согреть себя, но потом сообразил, что так ему недолго слететь с саней, потому что их то и дело подбрасывало и кидало на заснеженных ухабах. Корчась на проклятых мешках, он пожалел, что не послушался Лешака, но жалеть об этом было поздно: на ходу ему все равно не добраться до кабины, нет у него Васькиной ловкости, кричать же бесполезно, за воем ветра и грохотом дизеля никто его не услышит…
