Чувствуя, что окончательно коченеет, Самсонов с трудом дополз до заднего борта, перевалился через него, нащупал конец какой-то веревки и, не выпуская ее из рук, побежал за санями по следу широкого санного полоза. Ветра здесь было меньше, он свистел где-то над головой Самсонова. Пробежав метров двести, Григорий Евсеич согрелся и подумал, что пора и передохнуть. В этот момент кто-то неожиданно сильно тряхнул его за полу тулупа, он споткнулся, выпустил из рук веревку и с размаху ткнулся лицом в снег. Поднимаясь, он успел сообразить, что нечаянно наступил на полу собственного тулупа. Ему показалось, что поднялся он очень быстро, но за это время трактор успел отъехать шагов на двадцать. Теперь, когда его больше не спасал высокий борт саней, мстительный ветер набросился на него с утроенной силон, стараясь опрокинуть на спину. Согнувшись вдвое, Самсонов кинулся догонять трактор, а ветер сек, хлестал его, швырял в лицо и слепил глаза горстями снега, заметал санный след. Бежать по мягкому и сыпучему, как песок, снегу было тяжело, и Самсонов скоро начал задыхаться. Вначале он стал нагонять сани. Огороженный досками высокий борт уже маячил шагах в десяти, но ему тоже никак не удавалось сократить это расстояние. Не будь на плечах Самсонова тяжелого овчинного тулупа, он наверняка догнал бы трактор. Тулуп, казалось, мстил хозяину: полы его обвивались вокруг ног, мешали бежать, — в них запутывался ветер — он оттягивал плечи, прижимал к земле. Но Самсонов даже не думал о том, чтобы скинуть с себя тяжелую, почти пудовую тяжесть. Ослепленный и оглушенный свирепым бураном, задыхаясь от неимоверных усилий, Самсонов стал отставать, Сани неумолимо уходили от него. "Не догнать! Пропаду один…" И он стал кричать: "Сто-о-й, останови-тe-есь! Эге-ге-е-е…" Ветер подхватил и безжалостно швырнул его крик куда-то назад, в поле. Самсонов уже не мог бежать, но он продолжал идти вслед да машиной, качаясь, словно пьяный, и с хрипом втягивая в себя воздух. Потеряв санный след, он понял, что это конец. Из горла вырвался хриплый стон: "Помогите-е-е… Остано-вите-е-е…" Утопая по пояс в снегу, он еще пытался выбраться на дорогу и не заметил, как один валенок завяз в снегу. Через несколько шагов он совершенно обессилел и медленно повалился в снег. Все новые и новые метельные шквалы со свистом проносились над ним, с каждым разом наметая вокруг него холмик сугроба.
Доехав до деревушки на половине пути, Очей выключил сцепление и, не заглушив мотора, пошел к колодцу. Васька Лешак тоже соскочил из кабины, шагнув к саням, заглянул через борт.
— Эй, спекулянт, слезай, пока не превратился в мороженную треску!
Не получив ответа, Васька ругнулся, думая, что Самсонов уснул на мешках. Подтянувшись на руках, он перемахнул через борт и изумленно присвистнул: в углу валялась пустая котомка. Самого Григория Евсеича не было. "От черт, не иначе как отстал! — встревоженно подумал Лешак. — Вывалился, как коровий ошметок!" Сквозь метельную заваруху на свет фар выбрался Очей. Васька подскочил к нему:
— Пошевеливайся, рыбий глаз! Живо развертывай машину на сто восемьдесят градусов, спекулянт потерялся!
Отцепив тяжело груженные сани, на предельной скорости ринулись в обратный путь. Старый след успело замести, Очей вел машину по еле заметным дорожным знакам. Васька Лешак всматривался в дорогу, то и дело счищая свободной рукой слепящую наледь с ветрового стекла. Заметив подозрительный предмет, он дергал тракториста за плечо:
— Стоп, стоп! Что это там справа, на снегу? А, черт, пень старый… Двигай дальше, рыбий глаз!.. Беда с этими торгашами. Торговали — веселились, подсчитали — прослезились! Как в оперетте, мать его…
Он первым приметил Самсонова. Не самого его, а торчавший из-под снега воротник тулупа. Еще полчаса, и воротника тоже не стало бы видно… Вдвоем разгребли снег, на руках дотащили Самсонова до трактора и с трудом втиснули в кабину. Для третьего в кабине места не осталось, Васька кое-как протиснул одну ногу, уперся на нее, крепко ухватился руками за бортик кабины и крикнул Очею:
— Дуй, не стой, до деревеньки!
Словно осердясь за лишний перегон, трактор с ревом развернулся на небольшом "пятачке" и двинулся в обратный путь. На свет его фар почти горизонтально к земле летели тысячи снежинок, машина со звериным урчанием шла в сплошной метельной мгле.
Всю дорогу до деревушки Васька молчал, из последних сил цепляясь за кабину. Левая его рука, казалось, совершенно онемела, пальцам было больно, порой Ваське казалось, что он вот-вот рухнет на стальную ленту гусеницы, и прощай жизнь молодая… Наконец фары осветили полузанесенные снегом строения. Сильно оттолкнувшись ногой, Васька спрыгнул на ходу и побежал к ближайшему домику. Ему долго не открывали, видимо, опасаясь, что среди ночи ломятся пьяные. Наконец хозяин отодвинул засов на дверях, засветил висевший в сенцах фонарь. Глухо стонавшего Самсонова волоком втащили в избу, уложили на полу. Васька Лешак спросил у хозяина:
