День был знойный. Духота к вечеру усилилась, по потом заклубились тучи и прошла гроза. Ветер налетал порывами и снова затихал. Плохо прибитая к прыщу доска стучала на ветру, и казалось, кто-то настойчиво просится в дом. Во дворе завывал Лусьтро, рвался на цепи. Олексан остался ночевать дома. Это была тяжелая ночь. Вконец обессилевшая мать повалилась на лавку в женской половине и забылась, время от времени тяжело вздыхая. Остались ночевать и две женщины — дальние родственницы Макара.
Олексан долго сидел у стола, старался думать о том, что теперь будет. Отца нет. Без любви вырастил Макар сына. Сын без слез похоронил отца — как-то не научился он плакать. В большом доме Олексан остался теперь единственным мужчиной. Мать будет смотреть на него с надеждой: кормилец ты теперь, хозяин. Теперь он, как отец, должен каждый день что-то приносить в дом, в хозяйство. Ведь хозяйство — что большой костер. Если не давать пищу прожорливому огню — потухнет. А как же с учебой? В последние дни он жил, только этим: уехать в город, учиться. Отказаться от этого? Остаться здесь, стать хозяином? Нет! Ом не останется здесь, ни за что!
Вздрогнув, Олексан поднял голову. В доме тихо. Это была давно знакомая тишина. Только стучала доска на крыше да за дощатой перегородкой слышалось тяжелое дыхание и всхрапывание женщин. И все-таки чего-то не хватало в этой тишине. Все было по-прежнему, все вещи стояли на месте, но Олексан смутно чувствовал, что чего-то не хватает. Чего? Он несколько раз обвел взглядом стены. A-а! Огромные старые часы в черном футляре, доставшиеся Макару от тестя Камая, остановились. Не слышно их привычного, с легким скрипом тиканья. Раньше Олексану казалось, что часы, как и отец, будут жить всегда, никогда не остановятся, Но сейчас большой желтый маятник висел неподвижно. Часы Камая, которые так долго служили Макару, остановились…
Шли дни.
Жизнь Олексана, казалось, постепенно входила в привычное русло. Снова он после работы шел домой, снова каждый раз, когда он входил в ворота, его встречал Лусьтро, с радостным визгом рвался на цепи, пытаясь дотянуться до хозяина. По-прежнему в доме всегда чисто, вещи на своих местах. Полы вымыты, разостланы полосатые половики. Только одежду Макара Зоя вынесла в чулан и сложила там в одном месте. И в доме стало еще тише.
Но место людей в доме изменилось. Оба хорошо видели и понимали это. Понимали, но молчали. Спустя неделю после похорон Макара Зоя сходила в сельсовет, попросила записать Олексана домохозяином: сын теперь совершеннолетний. Это, думала она, привяжет Олексана к хозяйству. Сама она будто на все махнула рукой, во всем положилась на сына. Молчаливо ходила по комнате, выходила во двор, бралась за работу, но дело как-то не спорилось в ее недавно еще проворных и цепких руках. Так она и бродила без толку, точно потеряла что-то или силилась о чем-то вспомнить. Не стало в ее походке прежней легкости, когда она ступала мягко, словно большая кошка. Будто какая-то струна оборвалась у нее внутри.
Решила доживать свой век в доме сына. Сыну ни в чем не перечила, затаилась: пусть Олексан крепче прирастает к хозяйству.
Только однажды в голосе её послышались прежние нотки. Пришли три колхозных плотника. Они ставили новое овощехранилище и пришли к Кабышевым с просьбой: не хватает инструмента, а у Макара Петровича, помнится, инструменты были отличные. Может быть, дадут их, кончат — обязательно вернут. Плотники смотрели то на Зою, то на Олексана, не зная, с кем из них говорить. Зоя поправила волосы, скрестила на груди руки, вздохнула:
— У Макара, сердешного, все свое было, по чужим не ходил… Знаю, вам дай — концов потом не отыщешь. Руками отдашь — ногами поищешь. Чужое-то добро не жалко!
Олексану стало стыдно за мать. Опять она плачется!
— Мама! Ведь люди добром просят.
В голосе сына был упрек, но Зоя услышала и другое: это был голос хозяина.
— Мама, инструменты зря будут в амбаре лежать, заржавеют. Пусть лучше люди попользуются! Вернут же!
Зоя замолчала, обиженно поджала губы. Олексану стало жаль ее, но тут же решил: уступать нельзя. Пройдя в амбар, вынес плотникам нужные инструменты.
— Кончите работу, принесите.
После этого Зоя уже ни в чем не перечила сыну. Олексан унес в свою бригаду множество разных ключей, тисков, сверл и зубил (чего только не было у Макара!). Мать видела это, вздыхала и — молчала. Пусть, думала она, лучше так, зато он уже не уйдет из дома. А потом все встанет на свое место.
Олексан ждал, что мать станет упрекать его, и удивился, когда она промолчала.
Сабиту инструменты понравились.
— Валла, Аликсан, хорошо сделал! Нам они здорово пригодятся. Твой отец, видно, был большой мастер?
— Да, он работать умел, — коротко ответил Олексан. — Все, что у нас дома есть, он сам сделал.
В его словах была гордость за отца. Олексан не мог не признать, что отец умел работать.
