В Чебернюке лес сохранился в целости: отсюда трудно вывозить срубленные хлысты.
Спустившись в лог, Макар отыскал глазами старый пенек и присел отдохнуть. Выпростал из-за пояса топор, прислонил рядом к пню. Вокруг неумолчно и тревожно шумели старые ели, испуганно шелестели осины. Здесь еще владычествовал лес, чувствовалась его вековая сила. Редко где выглядывал из мелколесья свежий пень. Сколько еще стоять лесу? Вот пришел человек, какому-то дереву принес гибель. Которому? А завтра придет другой, третий, — и повалятся они, жалобно застонав, прощально взмахнув мохнатыми лапами. Лес шумел, словно предчувствовал беду.
Не спокойно было на сердце у Макара. Давно угнездившийся червячок ерзал беспокойно, напоминал старые и новые беды и ошибки. Что случилось в его жизни? Тяжело ворочались мысли, а червячок услужливо подсказывал: "Олексан ушел. Сын ушел от него, от родного отца. Ушел и не вернулся. Разве он, Олексан, прав, а Макар нет? Разве он всю жизнь шел не той дорогой? Видно, так оно и есть: ошибся Макар дорогой, тропинка его затерялась… Все есть в хозяйстве, могли бы безбедно жить, а вот жить как люди не могут. Нет у них спокойной, хорошей жизни, на сердце всегда тяжело. Видно, один достаток не приносит в дом спокойствие…"
Лучи заходящего солнца осветили верхушку леса, клен далеко от Макара вспыхнул пламенем. Какая-то птичка, невидимая в листве, настойчиво просила: пить-пить-пить. Ветер улегся. Лес затих, только осина продолжала дрожать всеми своими листьями. Но Макар ничего не замечал. Он думал только о своем.
"Почему так получилось? Ради чего он, не видя дня и ночи, трудился, гнул горб…"
И вспомнилась ему слепая лошадь на маслобойке. Ему всегда было жалко ее: не останавливаясь, ходила она по огромному деревянному кругу, который от толчков уходил назад из-под ее ног. Сколько шагов делала лошадь, на столько уже уходило назад полотно круга. Лошадь шла, оставаясь на месте. Она была давно слепа, бедняга… Макар вспомнил эту старую труженицу и подумал, что и он тоже всю жизнь шагал, оставаясь на одном месте. Всю жизнь он был привязан к своему хозяйству, а она, жизнь, подобно большому кругу, уходила из-под его ног. Разве он, Макар, не трудился всю жизнь? Разве Зоя не работала не покладая рук? Даже Олексан теперь стал зарабатывать. Нет, нет, семью его не могли упрекнуть в лени или в нерадивости. Так в чем же дело? Почему в семье раскол, славно пробрался в нее злой дух? Может, не надо было слушать жену, когда она по ночам нашептывала ему в ухо: "Свое хозяйство… никому не кланяться… копейка рубль бережет…" Но Макар и сам этого хотел — жить в достатке, иметь крепкое хозяйство. И достиг этого, а покоя нет…
Стало холодно. Макар вздрогнул, очнулся. Нехотя встал, взял топор: пожалуй, до темноты надо срубить хлыст. Постукивая обухом по стволам, выбрал подходящую ель. Запрокинув голову, осмотрел ее: в какую сторону потянут ветви? Ель стояла на склоне, — должна упасть вершиной как раз в сторону дороги. Так лучше, — потом легче будет вывезти. Лишь бы не зацепилась вершиной за соседнюю сосну.
Поплевав на ладони, Макар размахнулся и с силой ударил топором. Раз, другой, третий… Брызгами летели золотистые щепки, остро запахло смолой. Макар рубил легко, привычно. Подрубил одну сторону, куда должно было повалиться дерево, перешел на другую. Ель толщиной в обхват начала заметно покачиваться. "Ишь ты, дерево-то, оказывается, свилеватое, — подумал Макар, — как бы в сторону не потянуло. В гущине росло, не должно бы таким быть. Эхма…" Пот выступил у него на лбу, но Макар решил довести дело до конца. Еще несколько взмахов, — и ель нехотя качнулась, затрещали сучья. "Кажется, пошла. Эй-кой, малость в сторону валится!" — пожалел Макар, стоя под деревом и подталкивая рукой медленно клонящуюся ель. Вдруг засвистели ветви, с сильным треском полопались неподрубленные волокна. Задев сучьями за соседнюю сосну, ель как-то легко перевернулась в воздухе вокруг оси. "Эхма, да она свилеватая! Не туда пошла, эх не туда!" — пронеслось в голове у Макара. В ту же секунду дерево грохнулось о землю, комель отделился от пня, отскочил и со всей силой ударил Макара по голове. Он упал как подкошенный, и ветви прикрыли его.
Долго еще покачивались соседние деревья, потревоженные падающей елью. Наконец все снова стихло в Чебернюке. Умолкнувшие было птицы снова защебетали, и невидимая маленькая пташка снова просила жалобно: "пить-пить-пить…"
Человек под упавшим деревом не шевелился. Большой коричневый муравей побежал по неподвижной руке, перешагивая через трещины и осадины. Затем пробежал по плечу, взобрался на подбородок. Остановившись, заботливо почистил свои ножки, запачканные кровью, медленно стекавшей изо рта человека…
